Линии: краткая история - Тим Ингольд

Образы грибных тел и нитей мицелия, разумеется, отсылают к таким парам понятий, как экстенсивое/интенсивное, а также видимое/невидимое, и на этой почве «любительская феноменология» Ингольда встречается с «делёзианским структурализмом» Вивейруша де Кастру[57]. Что, однако, не помешало второму поставить под вопрос первенство, отдаваемое Ингольдом непосредственному опыту и практике, и тем самым спровоцировало ответную критику антропоморфизма Вивейруша де Кастру за игнорирование «роста человеческой формы», онтогенеза, без которого, по Ингольду, не может быть никаких онтологий[58]. Я предпочел бы не принимать сторон в этом споре, а пойти в обход. По большому счету теории Ингольда и Вивейруша де Кастру воплощают две эмпедокловы силы – любовь и вражду. Каннибалы воинственны, обитатели поэтичны (в исходном смысле ποίησις); «фундамент» обществ против государства – рассеивание, а лейтмотив поэтики обитания – собирание (gathering). Несмотря на все различия между ними (тем более явные, что их подчеркивают сами авторы), хотелось бы уклониться от каталогизации расхождений, указав на неявную комплементарность двух концепций и их сочетаемость[59].

Прогулка в вещах

Ключевым мотивом «Линий» является возвращение от «парадигмы сборки» к «парадигме прогулки», которые в свою очередь отсылают к концептам сети и сплетения. Если первое понятие вбирает в себя транзитивный смысл производства (предполагает начало, конец и переход между ними), то второе нетранзитивно. Пожалуй, легче всего прояснить различие между ними с помощью простого эксперимента:

…возьмите лист бумаги и карандаш, а затем нарисуйте ряд точек. Потом возьмите линейку и проведите линии между каждой парой точек, чтобы создать сеть. И вот точки соединены (connected up). Но теперь предположим, что каждая из этих точек пришла в движение. Когда ваша рука передвигает карандаш, его кончик описывает линию. Как же соединить эти линии? Представьте себе, что это нити. Как и нити, они могут быть собраны в узел или пучок, в котором они крепко связаны посередине, но свободные концы расходятся веером во все стороны[60].

Подробно анализируемый в третьей главе, этот контраст проливает свет на подзаголовок книги. «Краткая история» линий есть история их линеаризации, в результате которой след непрерывного жеста превратился в последовательность соединенных точек, а нити были разрезаны и вмещены – линия вернулась домой. Для описания такого разрезания-вмещения Ингольд вводит концепт инверсии: превращения линий движения в границы содержания[61]. Иначе говоря, инверсия – контейнирование, в ходе которого отношения локализуются, а линейность вытесняется, поскольку, в логике Ингольда, соединитель – не линия. Но если поставить здесь точку, то «Линии» окажутся историей падения, тогда как в книге намечен и путь спасения.

Чтобы понять, что это за путь, необходимо прежде всего наделить концепты сборки и прогулки техническим смыслом. Проблема, которую решает Ингольд, перекликается с той, что некогда была поставлена Жильбером Симондоном: в эпоху модерна и, соответственно, индустриализации люди утратили статус технических индивидов; их роль в производстве была редуцирована к обслуживанию сборочных линий, а человеческий труд превратился в «остаточное подмножество работы машины», которая функционально заменила людей[62]. В итоге рабочий лишился тех навыков, которыми обладал ремесленник. Ингольд, однако, указывает на аналогичные процессы и в других сферах, вычленяя общую для них логику. В этом смысле показателен пример из Мишеля де Серто. Если средневековые карты были «меморандумами», содержавшими «перформативные указания» для путешественников, то с утверждением модерного научного дискурса в XV–XVII веках карта постепенно стирает следы путешествий, благодаря которым возникла:

[Карта] колонизирует всё пространство; она понемногу устраняет наглядные изображения производящих ее практик, <..> отбрасывает в свое прошлое или будущее, словно за кулисы, те операции, результатом или необходимым условием которых она является. Она остается на сцене одна[63].

Таким образом, происходит вытеснение операций и, как следствие, утрата техник, которая осмысляется Ингольдом как распад связи между восприятием и действием. Иначе говоря, технический акт выводится за пределы чувственного опыта действующего, отделяется от его жизненного мира, или воспринимаемого космоса, и в этом процессе, описываемом как переход от космологии к технологии[64], исчезает мультисенсорная вовлеченность в среду. Соответственно, возвращение от сборки к прогулке (предлагаемое в книге «противоядие») есть не что иное, как перезагрузка такой вовлеченности, вытесненной технологиями, через различные практики взаимодействия с вещами и материалами в ходе их изготовления[65].

Говоря о вещах, нельзя пройти мимо полемики Ингольда с Латуром, имя которого ни разу не упоминается в «Линиях», но сама трактовка вещи как парламента линий является выпадом против латуровского парламента вещей. Как и Ингольд, Латур многим обязан Делёзу и Гваттари. Акторно-сетевая теория (АСТ) характеризуется как «смена метафорики для описания сущностей: нити (или ризомы, по Делёзу) вместо поверхностей»[66]. В АСТ, как и в «Линиях», мы встречаемся с узлами, плетениями и потоками – так что же не устраивает Ингольда? Ответим на этот вопрос словами философа Грэма Хармана: в теории Латура «не существует никакого „становления“, выходящего за пределы индивидуальных акторов»[67]. То есть он понимает вещи как «циркулирующие объекты», но, по Ингольду, сам акцент на объектности «отрезает вещи от потоков», а значит, приводит к инверсии[68]. Таким образом, в АСТ вещи, сколь угодно мобильные, стабилизированы, что предполагается ключевой метафорой этой теории:

…сетевая метафора логически подразумевает, что соединенные элементы отличаются от линий их соединения. <..> Иначе говоря, установление отношений между <..> элементами – будь то организмы, люди или вещи любого другого рода – обязательно требует, чтобы до интеграции в сеть каждый из них был обращен на себя[69].

Если в случае сети мы имеем дело с обездвиженно-подвижными вещами и отношениями, то в сплетении, состоящем из линий движения, «и» отменяется: вещи суть отношения. Это также означает, что в соединении отношения являются внешними, а в узле они, наоборот, внутренние (вещь сплетена из линий). Но разве Латур не говорит об узлах? Да, но, скажем так, на месте одного узла находятся два. Такое удвоение легко проясняется на примере расходящихся концептуализаций места – как ступицы-и-спиц (hub-and-spokes) и как узла переплетенных линий жизни (knot of entangled lifelines). Сравнение этих пониманий места не только позволяет ухватить контраст между сетью и сплетением, но и служит отличной иллюстрацией стратегии Ингольда, которая состоит в использовании полисемичных слов (яркий пример вынесен в заглавие книги) и расподоблении синонимов. Английское слово «hub» среди прочего означает «транспортный узел», то есть напрямую отсылает к другому полисемичному слову – «transport», которое в тексте «Линий» означает как «транспорт», так и «перемещение» в