Линии: краткая история - Тим Ингольд

Но в то время как Бергсон (слегка пренебрежительно) описывает такое вращение как «топтание на месте», Ингольд трактует его как собирание, без которого никакая жизнь невозможна, поскольку «вся одушевленная жизнь характеризуется <..> чередованием собирания и проталкивания», а значит, «живое существо должно попеременно „вбирать“ энергию среды из определенного места, <..> чтобы затем „выталкивать“ ее вдоль линии утекания (line of flight)»[86]. И если в «Линиях» антрополог концентрировался на проталкивании, то в опубликованной спустя несколько лет «Жизни линий» на первый план выходит собирание. Это напрямую связано с решением Ингольда дополнить исследование линий своеобразной метеорологией, которая не сводилась бы ни к науке, ни к эстетике, а предметом этой дисциплины была бы «атмосфера», понятая как слияние аффективного с космическим. Надо ли говорить, что исследуемый с этих позиций воздух будет не смесью кислорода, азота, аргона, водорода и углекислого газа? Но тогда чем? Как пишет Ингольд в одном из фрагментов «Жизни линий»,

…это не тот воздух, который физика или химия определяют по его молекулярному составу и который мог бы прекрасно существовать в газообразном состоянии в отсутствие людей или каких-либо других существ, которые им дышат. Вдыхаемый и выдыхаемый, этот воздух, скорее, переносит наши аффективные жизни, изливающиеся в окружающий нас мир. Воздух в этом смысле, подобно ветру и погоде, проживается, а не записывается. «Я не могу дышать, – говорит задыхающийся человек, – дайте мне воздуха!» Вновь быть способным дышать – вот что такое воздух. Действительно, можно сказать, что воздух – это изнанка дыхания…[87]

Каким образом такое понимание воздуха соотносится с проблематикой «Линий»? Строго говоря, книги дилогии как раз и посвящены вдоху и выдоху – только наоборот: «Линии» – выдоху, а «Жизнь линий» – вдоху. Если ключевым концептуальным нововведением в первой работе является сплетение, то во второй – атмосфера. Эти понятия вводятся для описания двух аспектов среды, которая есть «атмосфера на вдохе и сплетение на выдохе»: вдыхая воздух (собирание), на выдохе живое существо вплетает в ткань мира свои линии (проталкивание)[88]. Таким образом, обитаемый мир непрерывно возникает и удерживается через дыхательный ритм; а дышит, по словам Ингольда, именно душа[89], и в этом смысле переход цикличности в линейность – ключ к предложенной им концепции анимизма.

Конвенционально анимизм описывается как вера в то, что всё в мире обладает душой, или, как утверждает Дэвид Скрбина, «у объектов есть „духи“ – например, „дух дерева“, обитающий в дубе, или „дух воды“, обитающий в озере»[90]. Несложно заметить, что такая трактовка анимизма основана на логике контейнирования, то есть мы имеем объект (сосуд) и душу (содержимое). Отсюда и вывод Скрбины о дуалистической и антропоцентрической природе анимизма. Но не говорит ли эта трактовка, по сути своей картезианская, больше о принадлежности ее автора к конкретной линии мышления, чем об анимизме? В некоторых недавних работах наметилась тенденция к тому, чтобы принимать «философии дикарей-мыслителей» (Тайлор) всерьез. Конечно, речь прежде всего о Вивейруше де Кастру (но не только), который осмысляет анимизм в антикартезианском и материалистическом ключе: «ядро реального – это душа, но речь идет не о нематериальной душе, пребывающей в оппозиции или в противоречии с материей», ведь «сама материя сплавлена с душой», и в этом смысле анимизм есть «самая разумная версия материализма, <..> в которо[й] „всё“ видится обладающим вариативно актуализируемой виртуальной агентностью»[91]. Дескола, в свою очередь, рассматривает анимизм как онтологическую схему, которая определяется сходством внутренних миров и различием внешних свойств, то есть нечеловеческие существа наделяются душой, схожей с человеческой, а дифференцирующая роль отводится телу; и так, через «игру идентичности и различия, связанную с атрибутами души и тела», здесь утверждается принцип антропоморфной духовности как условие межвидового общения[92]. В этом подходе, однако, сохраняется разграничение между внутренним и внешним, что и приводит к критике со стороны Ингольда. «[Дескола] бежит из философии в этнографию, я бегу из этнографии в философию, мы встречаемся посередине», но встреча оказалась не то чтобы дружеской[93]. Соотнеся разработанную Дескола полярность натурализма (схемы модерна) и анимизма с различием между бытием и становлением, Ингольд показал, что трактовка души как «внутренней идентичности», противопоставляемой разнообразию тел, сама является натуралистической. В этой перспективе душа превращается в самость, или агента, вмещенного в тело, а значит, мы возвращаемся к логике контейнирования. Но если душа – не самость и не агентность, тогда что? Как объясняет Ингольд,

…во втором режиме, анимизме, мы начинаем не с популяций более или менее идентичных индивидов, а с непрерывного потока еще не дифференцированного потенциала. Из этого потока должны быть сформированы узнаваемые существа. <..> Однако в этом процессе, который продолжается всю жизнь и никогда не завершается, всегда остается память о том недифференцированном потенциале, из промежутков которого возникает каждое существо. Эта память и есть душа. Подобно свернутой пружине, напрягающейся под действием силы скручивания, душа является постоянным напоминанием о потоке мира и о тех усилиях, которые необходимо приложить, чтобы в нем не утонуть[94].

Таким образом, анимизм, утверждаемый Ингольдом в качестве радикальной альтернативы гилеморфизму (а значит, и характерной для натурализма оппозиции природы/культуры)[95], приобретает различимые симондоновские обертоны. Неся в себе доиндивидуальные силы, душа пребывает в непрерывной индивидуации: она не «топчется на месте» (оседлость), но и не безместна (номадизм), а создает места (странствие), являясь метастабильным сущим, воплощающим в себе динамику цикличности и линейности, вдоха и выдоха, возвращения и ухода, то есть обитания[96]. И если Дескола выбирает маршрут схематизации онтологий, то прочерчиваемая Ингольдом линия обитания означает выход из «музея онтологии» к множественным «онтогениям»[97], то есть становлениям бытия, в которых душа, как вихрь, не локализованный в теле, размыкает само это тело, не давая ему превратиться в контейнер. Позаимствовав выражение у Делёза, можно сказать, что душа – форма-прогулка, которая, пребывая в аффективном резонансе со средой, разворачивает свернутый потенциал вдоль линий дифференциации. Так обитаемый космос вновь и вновь возвращается, но всегда – куда-то еще. Если такое возвращение связано с «ностальгией», то в весьма специфическом смысле – и это подводит нас к ключевому мотиву работы Ингольда: «оглянувшись назад и спросив себя, почему я так увлекся тем или иным вопросом, я увижу, что причина – в желании противостоять тем способам мышления, которые скрывают или губят творческий потенциал и генеративность детства»[98]. Итак, антропология как становление-ребенком. Philosophy with the children in?

Денис Шалагинов

Весна 2023 – зима 2024 года

Библиография

Августин А. Исповедь / пер.