Линии: краткая история - Тим Ингольд

смысле передвижения из одного места-hub в другое. Такие узлы соединяются в сеть, а транспортировка людей и товаров ничего не меняет ни в первых, ни во вторых[70]; в этом смысле они представляют собой постоянные-и-мобильные элементы, находящиеся или в месте, или нигде. Узел-knot, по контрасту, есть неограниченный пучок траекторий, которые его произвели и от которых он неотделим, но такие траектории не замыкаются в месте, а идут «куда-то еще». В этом свете не удивительно, что, обращаясь к экологии в поздних работах, Латур защищает привязанность к месту, тогда как Ингольд, напротив, выступает за вязание мест[71], ведь «жизнь на месте не может дать опыта места». Как и экология Латура, экология Ингольда – «без природы», но не потому что «природа мертва» и на смену ей приходит «коллектив», а потому что «мир может быть „природой“ только для существа, которое в нем не обитает»[72]. В свою очередь, обитание – это дело техники (а не технологии, где логос – синоним прямой, вытесняющей все другие линии). Если, вслед за Ингольдом, допустить, что плетение – синекдоха технических процессов[73], то среда, сплетаемая из путей обитателей, окажется именно технической, а не природной; это не сцена, на которой acteurs играют в спектакле парламентской демократии, а ткань из умелых (ибо повторяемых) практик. Стало быть, среда – живая практическая память, анти-музей, противящийся локализации[74]. Как справедливо заметил Вивейруш де Кастру, несмотря на то, что Латур, подобно Ингольду, выступает в защиту практики, они «не одно и то же философское животное»[75]. Действительно, если первый называет себя «муравьем, пишущим для других муравьев»[76], второй «входит в роль» паука, чьи нити не соединяют (паука и муху), а сплетаются из материалов, выделяющихся из тела по мере продвижения через мир; а следовательно, паутина – продолжение самого паука, ткань из линий, вдоль которых он живет, а не дискретная сущность или сеть таких сущностей[77]. Конечно, можно представлять себе, что эти сущности являются волокнистыми, но от представления (как и представительства) они, вопреки Латуру[78], не образуют никаких сплетений – сплошные коллективы.

Если попытаться вывести из вышесказанного нечто вроде лозунга, то он будет таким: «следовать не за учеными и инженерами, а за потоками материалов», то есть в конечном счете за вещами, которые, как неоднократно повторяет Ингольд, протекают[79]. И в этом он опирается не только на Делёза и Гваттари с их вещами-потоками, но и на идеи соратников Латура из пост-АСТ – Аннмари Мол и Джона Ло, предложивших понятие текучести для описания пространства, в котором места не очерчены четкими границами (регионы), но и не соединены стабильными отношениями (сети). Как объясняют Мол и Ло,

…подчас границы приходят и уходят, допускают утечку или вовсе исчезают, в то время как отношения трансформируются без разрыва. <..> текучие пространства <..> определяются жидкой непрерывностью. <..> Текучий мир – это мир смесей. <..> текучее пространство не похоже на региональное. Различие внутри текучего пространства <..> подвижно. Но текучее пространство не похоже и на сеть. В текучем пространстве элементы влияют друг на друга. Но то, как они это делают, может непрерывно меняться[80].

В этом понятии Ингольд находит параллель с разрабатываемым им концептом среды (без объектов) как неделимого реляционного поля, в котором органические формы непрерывно производятся и удерживаются, не следуя «строительному плану» (в частности, генотипу), якобы определяющему их особенности и траектории до погружения в среду. Последняя, в свою очередь, формируется и перекраивается самими живыми существами, строящими в обход плана, то есть тактически. Таким образом, теория практик де Серто встречается с бергсоновской творческой эволюцией в миноритарной экологии, которая берет за основу концепт среды, избавленной от обязанности окружать: «в этой зоне сплетения <..> нет ни внутреннего, ни внешнего, лишь отверстия и проходы», а значит, жизнь не ведает границ, несмотря на попытки ученых и инженеров их установить.

Душа в онтогенезе

В заключительном абзаце «Линий» Ингольд отступает от традиции сплетать воедино нити авторской аргументации, поскольку у такого сплетения всегда остаются свободные концы. Один из таких концов связан с вопросом: откуда берутся линии? Вопрос станет понятнее, если обратиться к проводимому во второй главе различию между двумя классами линий – нитью и следом. Если нити превращаются в следы в ходе образования поверхностей, то следы в нити – при их распаде. Проясняя эти превращения, автор анализирует различные практики, ключевой из которых в «Линиях» становится ткачество, трактуемое как модель производства и мышления. Но если вывести на первый план ткачество – значит сделать акцент на процессе, а не на продукте, то не следует ли распространить эту логику на саму нить? Как не может быть ткачества без нити, так не может быть нити, если ее не спрясть[81], – а значит, необходимо дополнить сплетение нитей скручиванием волокон. Логика этого дополнения раскрывается через сравнение пряслица и вихря. В обоих случаях имеет место вращение, создающее линии: в первом случае – нить, а во втором – след (разрушения после урагана). Но, пожалуй, самым простым примером этого процесса служит движение улитки:

В движении каждая улитка выворачивается из внутреннего пространства своей раковины-завитка, становясь линией. Оставляя на земле слизистый след, она спутывается с линиями остальных себе подобных так, что возникает зримое сплетение. Пожалуй, отличительная черта этих линий состоит в том, что <..> они никогда не бывают идеально прямыми[82].

В этом смысле улитка – миниатюрный вихрь, демонстрирующий ритмическое колебание, в котором цикличность превращается в линейность и наоборот; это колебание, которое, по Ингольду, лежит в основе круговорота жизни[83]. А значит, в вопросе, откуда берутся линии, угадывается другой: как возникает среда обитания? И здесь необходимо ненадолго вернуться к идее о том, что среда не окружает. Это «не» действительно лишь в том случае, если под «окружать» имеется в виду «очерчивать периметр», но сам термин «окружение» (environment) происходит от глагола «менять курс» («veer») и, стало быть, означает не что иное, как «лавирование то туда, то сюда. Еще один динамический вихрь»[84]. Ингольд берет образ вихря у Бергсона, а точнее, из фрагмента «Творческой эволюции», где французский философ вводит различие между жизнью в целом и ее «частными проявлениями». Если первая идет по прямой, то вторые в своем развитии отстают от движения жизни, сгибая ее траекторию, и, «как облака пыли (eddies of dust), поднятые струею ветра, <..> вращаются вокруг себя, увлекаемые великим дуновением жизни»[85].