Далёкие, близкие - Андрей Седых

убедился, что при ужасающей физической слабости, при почти полной беспомощности, голова его работала превосходно, мысли были свежие, острые, злые... Зол он был на весь свет, — сердился на свою старость, на болезнь, на безденежье, — ему казалось, что все хотят его оскорбить и что он окружен врагами. Поразила меня фраза, брошенная им вдруг, без всякой связи с предыдущим:

— Вот, я скоро умру, — сказал он понизив голос почти до шепота, — и вы увидите: Вера Николаевна напишет заново ’’Жизнь Арсеньева”...

Мне показалось сначала, что он шутит. Нет. Бунин не шутил, смотрел испытующе, не спускал с меня пристальных глаз и, как всегда бывало с ним в минуты душевного расстройства, словно отвечая на свои собственные мысли, сказал:

— Так... так...

Понял я его много позже, когда уже после смерти мужа Вера Николаевна выпустила свою книгу ”Жизнь Бунина”.

***

Это было наше последнее свидание. Вернувшись домой я нашел рассказ Бунина ’’Мистраль”, написанный им в бессонную ночь в Грассе:

’’...Горит свет над старой дубовой кроватью, на которой уже столько лет сплю я в этом старом чужом доме, лежит на приподнятой подушке худое лицо, видны под светом, падающим сверху, темные впадины глаз, виден белеющий лоб, косой ряд в серебристых волосах... Потом я опять поднимаю руку — и только гул и тьма, в которой всюду реет что-то как-бы светящееся...

Ты взошел на корабль, совершил плаванье, достиг гавани: пора сходить”.

Да, жить Бунину оставалось уже очень не долго, и какая же это была страшная жизнь! Теперь больше мне писала Вера Николаевна, до мельчайших подробностей описывая болезнь Бунина, день за днем, диагнозы врачей... Самое удивительное было то, что именно в этот последний период, когда он уже по-настоящему умирал, Иван Алексеевич откуда-то находил еще силы собирать материалы для последней своей книги о Чехове. Делал заметки, диктовал, сам много о Чехове читал.

У меня сохранились два письма Бунина, написанные в этот период. Когда-то красивый, твердый почерк, аккуратно, с нажимом выписанные буквы, тщательно расставленные знаки препинания, отдельные фразы, подчеркнутые цветными карандашами, чтобы больше оттенить значение слов, — все это исчезло. Почерк изменился, как-то заострился, буквы временами плясали по бумаге... Но это был Бунин, — такой же ’’сухой и ядовитый”, каким был он всегда, всем и всеми недовольный и беспомощный в своей болезненной и несчастной старости.

”15 января 51 г.

Дорогой Яшенька, очень благодарю за 50 долларов — сколь ни скромна эта ’’сумма” (особенно теперь, когда кило ужасно соленой, очень скверной ветчины стоит у нас 1.000 франков) все-таки и она порадовала, — мы уж совсем впали в нищету за три недели моего плеврита с почти каждодневным приездом доктора, с пенициллином, с сульфамидами и т. д.

Как ухитрился я поймать этот плеврит, не выходя из своей клетки, — ведь я теперь совсем не могу ходить из-за дьявольской боли в правой коленке — один Бог ведает! Вообще мое 80-летие вышло просто замечательно! ’’Визгу много, а щетины — на грош!” — как говорили на ярмарках про свиней самой низкой породы. Была надежда на Pearl Buck,[48] а от нее до сих пор ни полушки нет. И что это значит — ума не приложу! И если бы я не продал в Америку и тут Calmann-Levy мои ”Воспоминания”, пришлось бы В. Н. на улице милостыньку просить. (Во французском тексте ’’Воспоминаний”, у С. Levy ”Пир во время чумы” — басня Крылова).

2 экз. ”Восп.” завтра Вам вышлю.

Пришлите мне, пожалуйста, Вашу новую книжку.

Мне Есенин уже осточертел, но не обрывать г. Александрова я все-таки не мог. А что написал Адамович о Есенине! Пушкинская свобода оказалась у Есенина! Есенинское хулиганство очень похоже на пушкинскую свободу! Есенин отлично знал, что теперешний читатель все слопает. Нужна рифма к слову гибель — он лупит наглую х... ’’выбель”. Вам угодно прочесть, что такое зимние сумерки? Пожалуйста:

Воют в сумерки долгие, зимние

Волки грозные (!) с тощих полей,

По дворам в догорающем инее

Над застрехами храп лошадей...

Почему храпят лошади в зимние сумерки? Каким образом они могут храпеть над застрехами? Молчи, лопай, что тебе дают! Благо никто уже не знает теперь, что застрехой называется выступ крыши над стеной. Не знает и Адамович, — он вряд ли знает даже и то, что такое лошади! И умиляется до слез, как ’’блудный сын” (Есенин) возвращается к родителям в деревню, погибшую оттого, что возле нее прошло — уже 100 лет тому назад, шоссе, от которого ’’мир таинственный” деревни ’’как ветер, затих и присел”. Я нынче тоже написал, как именно Есенин возвращается к маме и папе — написал a la Есенин.

Папа бросил плести лапоть,

С мамой выскочил за тын,

А навстречу мамы с папой

Их законный сукин сын!

Целую Вас и прошу извинить меня за Есенина.

Ваш Ив. Бунин”.

Все письма его последнего периода полны одним и тем же: страхом смерти, жалобами на физические страдания и на бедность, — безысходную и беспросветную. В бессонную ночь с 25 на 26 мая 1952 г., — он теперь почти не спал по ночам, — Бунин писал:

’’Дорогой Яшенька!

Очень благодарю за сердечное письмо, тронут, что оценили Вы новое, полное издание моей книги, в которой, правда, не мало хорошего, хотя ’’Издательство имени Чехова” в своих объявлениях о книгах, изданных им, усмотрело в этой моей книге только то, что я провел детство, отрочество и юность в тех местах, где жил Тургенев, Толстой, Фет и еще кое-кто из больших писателей, что, кстати сказать, и неверно, ибо уже в ранней юности я жил в Харькове, в Полтаве, странствовал по всей Малороссии и т. д.

”Изд-во имени Чехова”, в лице Н. Р. Вредена, взяло на себя обязательство (в августе прошлого года) издать три мои книги: вон ту, что уже издало (’’Жизнь Арсеньева”), сборник моих новых рассказов и том избранных произведений, но когда я стал просить сказать мне, когда будет издана моя вторая книга (дабы знать, когда именно будут у меня средства к дальнейшему существованию) — увы, уже недолгому! — издательство все не отвечало мне, а когда наконец ответило, ответ показался мне оскорбительным, ибо предложено мне было прислать мои ’’рукописи” в ’’Издательство” и ждать, когда будет ’’включен в издательстве вопрос о их судьбе". Вы знаете, что я к такому отношению ко мне не привык. Вот тут и пробежала