Далёкие, близкие - Андрей Седых

Димитрий, народу было меньше, чем на следующих. Больше всего было в понедельник. Я ездила с П. А. Михайловым на кладбище, где купила для нас на вечные времена могилу. Будет сделан склеп, пока гроб с телом стоит во временном склепе.

В воскресенье я попросила доктора сообщить Лене о нашем горе. В понедельник Л. Ф.[54] позвонил сам мне по телефону и выражал желание приехать проститься с И. Алексеевичем. Доктора разрешали, но сказали, что тогда придется прервать лечение, а оно принесло большую пользу. И я стала умолять его, чтобы он не приезжал: ’’Все равно лица его Вы не увидите, а я все Вам расскажу, как у нас, и Вы при Вашем воображении представите”... Говорили мы по телефону около часа и, слава Богу, удалось его уговорить. Беспокоился он и обо мне. И я на следующий день в час обернулась и съездила к нему. Он в сильном горе и заботе обо мне. Доктора ему не сразу сказали, а сказали, что И. А. очень плохо, когда же он через два часа просил разрешения позвонить по телефону, то ему сообщили и о кончине. Он ведь ежедневно читает ’’Фигаро”, а потому скрыть от него было невозможно. Вчера я его опять навестила, привезла все ленты, письма, телеграммы, Вашу статью и другие. И мне в клинике сказали, что сообщение о смерти — был для него шок. Вероятно, через недели две, три, его выпишут и он вернется домой. Он почти здоров, у меня явилась твердая уверенность, что он кончит скоро ’’Зимний Дворец”. Сейчас он занят своими литературными делами.

Во вторник было положение во гроб. В четверг — похороны. Половина девятого приехали за гробом. Мы в немногочисленном числе его сопровождали. Приехала моя племянница, родная внучка С. А. Муромцева, накануне, она служит на севере Франции. В этот день было двадцать лет со дня смерти моего брата, и мне удалось отслужить по нем панихиду. Иван Алексеевич его любил больше всех из моей семьи. Потом мы пошли погреться в кафе напротив, выпили кофе. А затем вернулись в церковь. Служил владыка Сильвестр, отец Григорий Ломако, отец Александр Чекан, отец Антоний Карпенко и отец Димитрий Василькиоти. Все было очень торжественно, при полном освещении. Хор пел необыкновенно хорошо. Все говорят, что такого отпевания никогда еще не было и по какому-то особенному настроению, и по сосредоточенности и по сдержанному горю, хотя многие плакали. Увы, я плакать не могу, подступают слезы, глаза делаются влажными и все. На шаляпинских похоронах народу было больше, но, может быть, и от этого не было такой торжественности и красоты. Много народу ко мне подошло, вероятно прощание взяло около получаса. Затем гроб вынесли на руках. Говорят, что были фотографы, но я не видала. Со мной везли гроб самые близкие: моя племянница, наша Олечка, которая зовет И. А. ’’Ваней”, ее мать, Л. А. Махина, Н. Ф. Любченко, М. А. Каллаш, Т. Ф. Лешитицкая, Т. И. Алексинская. Мои родные, жена Шестова и ее дочь Баранова с мужем ехали в своей машине, был и большой автобус переполненный и собственные машины.

Много было жерб[55]: от Марка Александровича огромный из хризантем необыкновенно красивых, ”a Ivan Bunin de Mark Aldanoff”[56] Из ’’Возрождения” — ’’последнему славному”... от ”Имки”, от Лондонского Пэн-клуба эмигрантов, от ’’друзей” — Крест из цветов, это те, кто под председательством В. А. Маклакова решили сделать похороны на ’’общественный счет”... Потом, от ’’Объединения писателей” из сиреневых хризантем, большой венок от Конюс тоже очень красивый, а затем много букетов самых разнообразных цветов. Это тоже было против его воли, но я не обнародовала, сказала только Барановым, когда они принесли большой букет цветов. Жерб от Павловских, они в Швейцарии.

День был чудесный и, когда мы ехали уже мимо лесов, то все вспоминалось: ’’Лес точно терем расписной, лиловый, золотой, багряный...” И меня как-то успокаивало, что это осенью в такой солнечный день, какой он особенно любил. На кладбище нас встретил отец Александр Ергин и хор кладбищенский, очень хороший. Могила еще не начата. Поставили во временный склеп, то есть все как он хотел. Отслужили литию. Разложили цветы. Ленты все дома. Пошли к нашей могиле. Она вблизи могилы Тэффи и других друзей и знакомых. На могилу Тэффи положили цветы от Ивана Алексеевича.

Возвращалась я с Конюс на их машине. По дороге мы купили кое-что для еды, так как близкие друзья должны были приехать, чтобы провести этот первый вечер без него со мной. Все принялись за работу, вымели пол, накрыли стол, стряпали в кухне и, когда все было готово, то стали говорить о нем. Л. С. Врангель,[57] знавшая его за много лет до меня, рассказывала, что его тогда звали все его приятельницы: М. Н. Куприна, С. М. Ростовцева “Ванечкой Буниным”, что он был элегантен, очень живой и веселый, что ее отец его очень любил (С. Я. Елпатьевский) и предсказывал славу... Пришел и А. М. Михельсон и Струве, были Жировы, М. А. Калаш, чета Любченко, одна болгарка Дора, Н. И. Кульман, Каминские, Болотов. Струве читал вслух его стихи. Настроение было печально-радостное, пишу радостное потому, что опять царствовала любовь к нему и чувствовалось общее горе. Я не упомянула о Л. А. Махиной и Б. С. Нилус. Часам в десяти все разошлись, и я осталась одна...

Вот, вкратце, наспех настрочила я Вам. Возьмите для себя что нужно, а это письмо обязательно дайте прочесть Гале,[58] Марге Степун, Кодрянским, полностью, так как они всех знают и им будет интересно.

Во время писания меня, то и дело, отрывали, то телефон, то визитеры.

Сегодня у меня болит голова, хотя я спала больше, чем предыдущие ночи.

Леня просил Вам передать дружеский привет, сказать, что Ваша статья ему понравилась, он очень тронут и благодарит тоже газету за то отношение, которое она проявила к нашей утрате. Он просил поклониться и Марку Ефимовичу; от меня тоже передайте самые сердечные слова.

Простите за описки, за некоторые неточности, я ведь очень устала.

Храни Вас Бог. Поцелуйте Женечку.[59]

Ваша Вера Бунина

Еще раз спасибо за все.

Болотов мне сказал, что одно легкое уже не работало, а что во втором плохо рассасывался фокус, судя по анализу крови. Кому-то Ян сказал: ’’Душа с телом расстается”. Я все приставала к нему, когда он стонал, что он чувствует, он не объяснял. Я говорила: ’’Ведь ты