Далёкие, близкие - Андрей Седых

стала палитра художника, глубже и человечнее трактовка сюжета. Мне кажется — возможно, я ошибаюсь — полотна Шагала стали с годами более лирическими. Меньше подслеповатых, зеленых хасидов, беспомощных в своем трагизме. Бревенчатые избы, телеги с мохнатыми лошаденками, все это не изжито, но это — задний фон, что-то очень наивное и далекое, а на полотнах его теперь больше влюбленных, и обнаженных девушек с букетами полевых цветов, и скрипки всех форм и цветов, поющих одну и ту же мелодию любви. Появился новый пейзаж, провансальский, пронизанный солнцем и каким-то чувством радости жизни. Художник отходит от реальности в мир видений, — и все это — через призму мистического иудаизма, который достиг своего апогея в его необычайных иллюстрациях к Библии.

***

У Шагала есть человеческие слабости. Как многие люди, которых можно считать богатыми, он не любит говорить о деньгах и легко поверить, что деньги больше его не интересуют. Давным давно, когда приходили покупатели и осторожно осведомлялись о цене картины, Шагал отмахивался и говорил:

— Я этим не занимаюсь. Обратитесь к жене!

Теперь он отсылает покупателей к своему агенту. По правде говоря (читатель легко мне поверит), я не мечтал купить картину Шагала, стоящую целое состояние. Даже за подписанную литографию Шагала накануне у меня попросили в галерее 2.000 долларов. Но почему-то дважды во время разговора он и мне сказал:

— Я не коммерсант. Деньги меня не интересуют! Ни о деньгах, ни о славе думать не надо.

Как раз в этот день, в еженедельнике ’’Экспресс” было напечатано, что Шагалу предложено 300.000 долларов, чтобы написать панели для яхты Онассиса и сделать портрет Джэклин Онассис. Услышав это Шагал высоко поднял брови, застенчиво улыбнулся и сказал:

— Откуда они это взяли? 300.000 долларов? Нет, мне не нужны 300.000 долларов. Для чего мне расписывать яхту Онассиса? Я сделал плафон в парижской Опере, написал паннели для Метрополитэн Опера в Нью Йорке. Я делаю витражи синагог и соборов... Вам не кажется, что яхта Онассиса ко всему этому как-то не подходит?

Это не пресыщение и не усталость. Это просто право художника выбирать и писать то, что он хочет... Нет, деньги Шагалу не нужны. А насчет славы я позволю себе усомниться. Равнодушных к славе людей я пока не встречал.

***

Я рассказал ему, как в одну ньюйоркскую галерею явился коллекционер-нувориш, желавший купить полотно Шагала. Продавец назначил очень высокую цену.

Покупатель поморщился и начал торговаться... Может быть, можно получить эту вещь дешевле? Нет, никаких уступок галерея не делает.

Неделю спустя коллекционер вернулся. Нельзя ли скинуть хотя бы тысяч пять?

Владелец галереи смерил его ледяным взглядом и ответил:

— Очень сожалею. Я объяснил уже Вам, что у нас не торгуются. И даже если Вы дадите настоящую цену, картина не может быть Вам продана.

— Почему?

— Потому что Вы недостойны иметь Шагала.

Художник в восторге. Какая замечательная история! Вава иди сюда, послушай интересную историю.

Валентина Григорьевна слушает, смеется. Неужели это в действительности так случилось?

На столе открытая коробка шоколада. Шагал протягивает руку, — как красива эта шоколадка в синей бумаге!

— Тебе нельзя.

Синяя шоколадка останется лежать в коробке... В каком-то возрасте нужно соблюдать диету. В каком же он возрасте?

— Возраст порядочный. Я человек суеверный и не скажу... Но посмотрите в энциклопедическом словаре, там все есть.

Позже я посмотрел: год рождения 1889. Получается 83 года? Но какое это имеет значение для человека, который летает по синему небу с букетом цветов?

— Для Вас — не имеет, — говорит Шагал. — А вот я встречаю одного субъекта на улице и тот прямо, в упор:

— Как, вы еще работаете?![60]

Шагал работает, он учился и работал всю свою жизнь. На пороге старости (всего 83 года!) он получил все: мировое признание, почести, славу. Вещи его висят во всех главных музеях мира. Что же в эти годы может еще тревожить человека? И вдруг я вспомнил, что его тревожит. Несколько лет назад, в одну из предыдущих поездок в Париж, мы с женой отправились в Лувр. После длинной прогулки по залам, утомленные и счастливые, мы остановились в вестибюле, где продавались эстампы. И тут мы неожиданно встретили Шагала.

— Что вы здесь делаете? — смеясь спросил Шагал.

— Нам-то полагается ходить по музеям... А что Вы здесь делаете? — спросил я.

Шагал вдруг стал серьезным, посмотрел на меня печальными глазами и сказал:

— Я пришел посмотреть, где будут висеть мои полотна после моей смерти.

В Лувре выставляют только художников, которых уже нет в живых. Думаю и надеюсь, что полотна Шагала будут висеть в Лувре еще не скоро.

МОНПАРНАССКИЕ ТЕНИ

Было это очень давно, в двадцатых годах. Мы бродили целыми днями по Парижу в поисках работы, а по вечерам собирались в ’’Ротонде”, тогда еще грязном, полутемном и дешевом кафе. ’’Ротонда” была нашим убежищем, клубом и калейдоскопом. Весь мир проходил мимо, и мир этот можно было рассматривать, спокойно размешивая в стакане двадцатисентовое кофе с молоком.

Летом мы сидели под открытым небом, за мраморными столиками, расставленными прямо на тротуаре. Осенью и зимой холод загонял нас внутрь. Было тесно, накурено, но от громадной чугунной печки, стоявшей посреди зала, веяло жаром.

Кто только не отогревал свои озябшие руки у этой печки! Не считался еще знаменитым Сутин. Он приходил поздно ночью со своим другом, скульптором Оскаром Мещаниновым, в синем берете, с каким-то красным шелковым шарфиком вокруг шеи. Мы заказывали кофе и первые глотки отпивали молча. Потом Сутин, задыхавшийся от спертого, прокуренного воздуха, начинал кашлять. Мещанинов серьезно ему говорил:

— Хаим, старайся не кашлять. Перестань, Хаим.

И Сутин переставал кашлять, с виноватым видом поглядывал по сторонам и долго молчал. Он вообще не любил разговаривать, но Мещанинов старался развлечь больного друга и заставлял его забыть все неудачи, — никто не хотел покупать сутинских полотен. Мещанинов был, вероятно, единственным человеком в мире, который уже тогда верил, что Сутин — большой художник... Приходили Марк Шагал, бородатый Ван Донген и японец Фужита, женившийся на красивой монпарнасской модели, с которой он познакомил меня во время сеанса в своей студии у парка Монсури. Черноволосый, большеглазый Пикассо бывал в ’’Ротонде” каждую ночь. Его трехгрудых женщин я никогда не понимал и не любил, и знакомства с ним не искал.