Россия и Европа 1462-1921. Европейское столетие России 1480-1560 - Александр Львович Янов

могла быть достигнута практически без войны. Удивительно ли, что расслабились московские воеводы в Ливонии после взятия Нарвы? И что при первой возможности, когда датский король сделал посредническое предложение, Адашев ходатайствовал о перемирии с ливонцами и добился его?

Но царь и слышать не хотел о прекращении войны на Западе. «Мне пришлось, — негодует Грозный, — более семи раз посылать к вам, пока вы, наконец, пошли с небольшим числом людей и лишь после многих моих напоминаний взяли свыше 15 городов. Это ли ваше старание, если вы берете города после наших писем и напоминаний, а не по собственному стремлению?»

Еще одно отступление в современность

В изображении авторов тома VIII это вполне безумное и убийственное, как мы видели, для страны упрямство царя выглядит так: «Окрыленный победами на Востоке Иван IV... повернул свои взоры на западные границы... Другого выхода на этих обширных равнинных землях не было. В противном случае Московское государство непременно подверглось бы агрессии со стороны усилившихся Литвы, Польши, Швеции, по-прежнему опасного Ливонского ордена... Это было плохо для народа... Но это было хорошо для государства».

В применении к катастрофической Ливонской войне, предопределившей, как мы помним, крепостное рабство для русского крестьянства, этот пассаж звучит, согласитесь, кощунственно. Хотя бы потому, что практически не отличается от бахрушинского: к войне за Прибалтику Россия Ивана Грозного готова не была, но, развязав её, царь тем не менее обнаружил поразительную проницательность. Разница лишь в том, что С. В. Бахрушин издал свою книгу во времена высокого сталинизма, а наши авторы оправдывают безответственную авантюру Грозного — в XXI веке. И при этом еще уверяют нас, что непосильная для России война на два фронта была «хороша для государства».

Так или иначе, правительство Адашева было совершенно убеждено в обратном. До такой степени убеждено, что пошло на отчаянный шаг, послав посольство в Вильно с полномочиями предложить литовцам вечный мир. При условии, конечно, что они вместе с Москвой выступят против «басурманских врагов христианства». Кремлевская «партия мира» выразила готовность отказаться в обмен на это от своих прав на Киев и Правобережную Украину. Уступка была ошеломляющая. Она свидетельствует, что правительство было готово практически на всё — дабы отвратить от страны трагедию, уготованную ей намерением царя открыть второй фронт в Ливонии.

Иначе говоря, дело было не в том, что «окрыленный победами на востоке Иван IV повернул свои взоры на западные границы», как трактуют это авторы тома VIII, но в том, что новый курс царя совершенно очевидно был чреват национальным несчастьем. Так во всяком случае полагало тогдашнее правительство Москвы. Какая, казалось бы, после этого цена соображениям авторов тома VIII? В особенности по поводу угрозы со стороны дышавшего на ладан Ливонского ордена?

Не тут-то было, однако. На подмогу им неожиданно приходит де Мадариага. Она тоже, оказывается, уверена, что посольство Алферьева в Вильно было делом рук вовсе не кремлевской партии мира, но самого царя Ивана. И что предлагал он Литве вечный мир вовсе не для общей борьбы с «басурманскими врагами христианства», но для того, чтобы «развязать себе руки в Ливонии».

Будь она права, однако, такой шаг означал бы, что царь работал против собственного проекта. Хотя бы потому, что ни при каких обстоятельствах не могла ему гарантировать Литва, что в его завоевательные планы в Ливонии не вмешаются еще более опасные — и сильные — противники: шведы, например, или датчане. Даже удайся ему соблазнить Литву Киевом, чем, спрашивается, умиротворил бы он Швецию или Данию? Война с «басурманскими врагами христианства» интересовала их меньше всего и уступок, равноценных отказу от Киева, у него для них не было.

Короче, уступки литовцам, да еще столь экстраординарные, имели смысл лишь в одном случае: если Литва согласилась бы ради Правобережной Украины порвать свой альянс с ханом и вместе с Москвой обрушиться на Крым. Ясно, что вечный мир с Литвой нужен был именно кремлевской партии мира как решающий элемент антитатарской стратегии. Но царю-то зачем понадобилось навечно дарить Литве все права на Киев, если она не могла ни развязать ему руки в Ливонии, ни тем более помочь нанести сокрушительный удар по партии мира в Москве?

Дело, впрочем, не в одном этом эпизоде. И даже не в том, что де Мадариага совершенно очевидно противоречит самой себе. Дело в том, что работает она в унисон с безнадежно запутавшимися авторами тома VIII.

Вот смотрите. С одной стороны, она признаёт, что в результате раскола между царем и правительством в Кремле «как будто бы возникла партия войны во главе с царем... и партия мира во главе с Адашевым... Последствия этого раскола стали очевидны в кризисе 1559-64 и могли способствовать падению Адашева». С другой стороны, ничего подобного она, точно так же, как авторы тома VIII, не признает. Не было никакого раскола в самодержавном Кремле — и быть не могло. Ибо царь Иван, который для неё «параноик» и даже «Люцифер», с самого начала, как и подобает самодержцу, принимал все политические решения единолично. Откуда, спрашивается, в таком случае взяться расколу в Кремле? Откуда партия мира?

Но ведь именно этой логикой со всеми её противоречиями руководятся и авторы тома VIII. Вспомните, ведь и у них, с одной стороны, досамодержавная Москва характеризуется «рабским подчинением монарху» и «всеобщим холопством», а с другой, «сословным представительством» и «признаками гражданского общества».

Как объяснить это удивительное сходство в новейших трудах по истории Ивана Грозного, опубликованных по обе стороны океана? Я думаю, как в том, так и в другом случае имеем мы дело с конвенциональными историками, присягнувшими однажды, на заре туманной юности на верность Правящему Стереотипу. А он, как мы помним, категорически требует признания, что на выходе из «черного ящика» монгольского ига Москва вдруг утратила какую бы то ни было родственную связь с европейским цивилизационным наследством Киевско-Новгородской Руси и обрела, наоборот, черты чингисханской империи. Превратилась, короче говоря, в евразийского самодержавного монстра, каковой, естественно, не предусматривает ни «сословного представительства», ни «партии мира» в Кремле, противостоящей самодержцу, ни тем более «признаков гражданского общества».

Это с одной стороны. С другой, однако, пишут ведь эти историки свои книги в XXI веке и не могут же они, подобно российским либеральным культурологам, попросту игнорировать всё, что произошло в Иваниане за два столетия после Карамзина. И в особенности прорыв Ключевского и советских историков-шестидесятников, доказавших с документами в руках существование в постмонгольской Москве всех этих немыслимых с точки зрения Правящего Стереотипа феноменов. Вот