Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

– Он вышел, вы, наверное, разминулись, – это уже я сказал. И еще я сказал ему, что вот так вот запросто, с чего это без приглашения, я его не знаю, а он как к себе домой. Я ростом на полголовы выше, если что, Хан ведь поможет. Что мы, вдвоем его не уделаем, что ли? А он повернулся ко мне.

– Извини, – говорит, – действительно нехорошо, не представился. – И протягивает мне руку. Я дурак подал, а он взял и пальцы мне назад вывернул, так что я на пол сел, аж хрустнуло, ну, сломал, думаю.

– Значит, вышел? – это он повторяет и на Хана смотрит. И потянулся во внутренний карман.

Я подумал, что сейчас он достанет оттуда нож, или пистолет, или…

Дядя Валера хрустнул облаткой и выдавил на ладонь какую-то таблетку, положил ее в рот. Он посмотрел на меня, я так и сидел на полу в коридоре, он сделал шаг в сторону Хана, тот попятился.

И тут в дверь позвонили. У меня что-то в голове перемкнуло, потому что я в первый момент сам поверил, что это вернулся Алмас, который якобы ушел. Вообще было странно, как этот волк не замечает Алмаса на диване. Тот был укрыт с головой, и сверху еще валялась подушка. Может быть, потому что в комнате был полумрак: свет шел только из кухни. Естественно, стоит ему щелкнуть выключателем и еще раз оглядеть комнату, как он сразу заметит… В общем, я забыл, кто это звонит. В ту секунду не помнил, что это Лиза. Дядя Валера поднял руку и сам направился к двери, сунув ладонь в карман брюк. Там-то уж, наверное, у него не таблетки были. Сидя на полу, я увидел одновременно две вещи: сапожки Лизы за приоткрытой дверью и пластиковый пакет под вешалкой.

* * *

– Значит, ты, Хан, Алмас, «дядя Валера» и тот второй, который с ним пришел, как его звали? – перечисляет Анна Павловна.

– Не знаю. По имени его не называл никто.

– Ну а как он из себя выглядел? – спрашивает Анна Павловна.

Я сосредотачиваюсь. Я вспоминаю фигуру на водительском сиденье черного «Крауна».

– Такой крепкий, мордатый, под машинку стриженный, в пиджаке, надетом на футболку.

Она разложила передо мной фотографии. В основном парные, сделанные в анфас и в профиль. Я смотрел, а она ждала.

– Что, никто не похож?

Я пожал плечами.

– Ну а вот этот, вот этот? – она придвинула мне фото, и я понял, что она неслучайно его выбрала, видимо, этот человек и был в паре с «дядей Валерой». Может быть, не в этот именно раз, но как-то с ним пересекался.

– Да, этот, кажется, похож, – сказал я.

– Кажется… – в ее голосе «звучало неудовольствие».

– Ну а из-за чего они поссорились? – она снова взяла в руки пачку сигарет, но, повертев, отложила в сторону.

– Я не понял…

– Я тоже не понимаю. Какой смысл им было учинять разборки между собой на квартире у третьих лиц, – сказала Анна Павловна, – другого места не было? Может, этот второй пьяный был или обкуренный?

– Может быть, – поддакнул я.

– И значит, они поссорились, и этот второй, здоровый, ударил Пасюка, ну, то есть этого «дядю Валеру», и тот упал и умер. А второй ушел. Глупо, правда?

Я пожал плечами и попытался улыбнуться, но у меня не очень вышло.

– Если бы он ударился головой, скажем, виском, тогда да. Синяк у него имеется, но привести к смерти такая травма не могла. Он умер от сердечного приступа.

Я пожал плечами.

– Ну-ка посмотри еще разок внимательно, – она снова вынула фотографии и ту, на которую указывала мне в прошлый раз, пододвинула ближе всех.

– Ну? – спросила она, постукивая карандашом. Я заметил, что стал ее раздражать. Или, может быть, «беседа ее утомила».

Я снова пожал плечами и улыбнулся:

– Понимаете, это большая ответственность, – сказал я.

– Да, говорили мне про тебя, подросток из неполной семьи, странный…

– Какой? – я удивился.

Она повторила:

– Странный, с элементами девиантного поведения…

– Кто это говорил?

«Странный! Это я, значит, “странный”! Почти за целый год честности – единственное, что мне удалось, это прописаться в “странные”?! Да еще и “девиантные”, это вроде дебила, что ли?»

– Директор твой, завуч по воспитательной работе, одноклассники…

Я посмотрел на нее и подался вперед, ближе к ее лицу. У меня сердце стукнуло от предчувствия. И я ужаснулся, что уже ничего не смогу с собой сейчас поделать, остановить.

Бушприт белого корабля с зеленой ватерлинией рассекал волны, ветер или мурашки подняли мне волосы, я раскинул руки, стоя на носу корабля, задержал дыхание и прыгнул вниз.

– Это я его убил.

Мы оба повисли в длинной секунде полета.

Ох, как она тут завелась!

– Да ну? Неужели?! – спросила она голосом, который стал тоньше, злее. – И какой же у тебя был мотив? И чем же ты его, кулаком?

– Нет, он мне палец сломал. Я его током убил.

– Током?

– Да. Электрошокером. Я не знал, что у него сердце остановится.

Тут она как гаркнет:

– В героя захотел поиграть?! Покрасоваться?! Поздно выдумал. Нам все уже известно. Мы задержали этого второго, Рыбина, – она ткнула в фотографию.

Я собрался сказать, что это не так, но она не дала.

– Если так хочешь понюхать, чем тюрьма пахнет, то отправишься туда… По статье за дачу ложных показаний!

Здесь она даже стукнула кулаком. Я услышал, как ударилось об стол обручальное кольцо на ее пальце.

– Тебя братья Алтыновы заставляют на себя брать?

– Нет!

– Ну да! Так ты и признался! Это понятно. По ним статья по обоим плачет.

– Честное слово, они меня не заставляли.

– Так все говорят, – усмехнулась она, – запугали тебя.

– Нет. Никто не запугивал.

– Ну, тогда, значит, ничего и не было! Понятно?

– Понятно, – сказал я, ничего не понимая.

– А зачем врал?

– Я не вру… Я… просто растерялся.

Она кивала с улыбкой:

– Так бывает.

– А младшему-то за что статья? – спросил я.

– Хм, – она усмехнулась, прикуривая, уже села на свое место. – За что… Укрывательство! Он же знал, что брат в бегах, – и уже спокойно, доверительно: – Ты думаешь, мальчик, с тобой бы так беседовали, если бы тебя всерьез, ну хоть вот на столько, – она показала четверть фаланги своего мизинца, – подозревали? Без тебя есть люди, по которым тюрьма скучает.

Я молчал.

– Задумался теперь? – она поглядела снисходительно.

Я пожал плечами. Мне показалось, что я вдруг стал очень маленьким.

Она пододвинула