Лермонтов. Злой рок мистического поэта - Владимир Григорьевич Бондаренко

с какою-то пасмурностью; нет той веселости, которую я помню в лице вашем. Ужели это следствие печалей жизни? В таком случае, молю жизнь, чтобы она, заняв все лучшее у Муз и Славы, утешала бы вас с таким же усердием, с каким я читаю ваши пленительные стихи». Поручая, в заключение, благосклонности Пушкина свою поэму, Глинка выражает надежду, что он заметит в «Карелии» «…чувствования незаметные другим или другими пренебрегаемые».

Именно в ссылке Федор Глинка перевел главы великого финского эпоса «Калевала» и сделал его достоянием всего мира. Именно исследования глубин народной мудрости привели к изучению отечественной истории времен Великой смуты. Конечно, «дочь природы» в изображении Михаила Лермонтова носит откровенно демонический характер, у Глинки в «Деве карельских лесов» она проста и наивна. Но перекличка образов видна отчетливо. А что до злой финской колдуньи Лоухи, то и ее растормошил наш русский ссыльный декабрист, публикуя первые главные руны из эпоса «Калевала». Пора нашим финским друзьям-филологам обратить внимание на эту связь между двумя произведениями русских поэтов и великим финским эпосом.

Финская культура воспринималась русскими поэтами начала XIX века (впрочем, и начала XX века тоже) неким посредником между западной культурой и русской. Финские мифы усилили интерес многих поэтов, в том числе Батюшкова, Боратынского, Глинки, к далекому прошлому варягорусского Севера. С точки зрения Федора Глинки, страны древнего Севера «справедливо могут наименоваться колыбелью свободы», где «никогда не раздавался обидный человечеству звук оков». В «Письмах русского офицера» Глинка восторженно отозвался о культуре свободной Исландии: «Маллет повествует, что многие норвежцы, не стерпя ига рабства, в правление одного из древних своих королей ушли на остров Исландию. Там-то, на самом краю северного мира, насадили они древо свободы, которое чрез долгое время зеленело в благоустроенной их республике. Все лучшие историки и поэты Севера родились в Исландии: свобода и музы водворили щастие на льдистых берегах ее. Поэзия рассыпала там цветы свои, и лиры скальдов воспевали героев, славу и любовь».

Перед началом своей поэмы о Карелии Федор Глинка пишет: «В 18** году один из почтеннейших в сем крае (в Олонецкой губ.) чиновников, искусный стрелок, любя странствовать в диких местах (он, может быть, находил в них сходство с своим природным отечеством – горною Шотландиею), проник однажды далее обыкновенного в лесистые окрестности города Петрозаводска, застрелил большую медведицу с двумя подростками и в чаще пустынного леса заметил следы постоянного жилища человека. В ту же ночь сделал обыск; лучи зажженной лучины осветили темноту бора, и открылось, что там, в местах необитаемых, действительно жил, с давнего времени, человек, уклонявшийся от преследования закона. Он был женат и уже в пустыне стал отцом 5-х детей. Все они жили в хижине, имели корову и некоторое хозяйственное обзаведение…»

Интересно, что это еще за горный шотландец находился в те годы в Карелии? Может быть, дальний родственник рода Лермонтов? Но вернемся к увлечению Финляндией русскими писателями.

Прочитаем поэму в прозе Батюшкова «Отрывок из писем русского офицера о Финляндии» (1809). Всё, по его мнению, ужасно в сей «бесплодной пустыне», в «сих пространных вертепах» и лесные дебри, и дикие первобытные нравы местных жителей, и ужасный северный климат. В финских дебрях раздаются «резкий крик плотоядной птицы», «завывания волка, ищущего добычи», «рев источника, образованного снегом»; «сыны диких лесов», некогда здесь обитавшие, населяли «пещеры», и конечно же «полагали пределом блаженства… победу над врагом, из черепа которого (страшное воспоминание!) пили кровь, и славили свое могущество…».

Пройдет время, и увлеченный образами русского языческого прошлого уже великий русский поэт века XX Юрий Кузнецов напишет свое знаменитое: «Я пил из черепа отца…»

У Лермонтова тоже «скалы финские» – место «встречи» древнерусского «праздника Лады» («Два брата»), «дружин Днепра седой певец» – бард («Песнь барда», 1830); в поэме «Олег» (1829) наряду с картинами «языческой дубравы», «дуба высокого», битвы призраков и т. п. раздается «смелый глас» «скальдов северных», является русское божество («И шумно взволновались воды… Восстал в средине столб туманный… и вот Стрибог по озеру идет»), причем, как уточняют наши филологи, сам «владетель русского народа» в каноническом тексте – «варяг», а в вычеркнутых строках – «родом финн». Поэтому и «жену севера» скальды могли видеть как в условно-поэтической Финляндии, так и в лермонтовской горной Шотландии, тоже «полуночной стране».

Ведьма Лоухи, совсем как лермонтовская «Жена севера», губит героев. Когда кое-кто из ученых предполагает, что «центральный образ стихотворения «Жена севера» – прекрасная женщина с чертами демонизма, окруженная суеверной легендой, – по-видимому, навеян стихотворением Александра Пушкина «Портрет», он, по-видимому, совсем не разбирается ни в поэзии, ни в истории. Оттолкнувшись лишь от того, что и у Пушкина в стихотворении «Портрет» упоминаются «жены Севера», он даже не обращает внимания на то, что Пушкин имеет в виду чопорных петербургских красавиц, а у Лермонтова героиня – мифическая демоническая фигура. Какие уж тут сравнения. Про пушкинских «жен Севера» написано: «О жены Севера, меж вами…» – это его обращение к северным женам – к тому же холодному Петербургу. Никакой мистики, никаких загадочных северных сказаний.

Скажу честно, стихотворение Михаила Лермонтова «Жены севера» абсолютно независимо ни от чего, это одно из моих любимых лермонтовских стихотворений с юности, впрочем, как и остальные его северные стихи.

Северная поэзия Лермонтова похожа на статую древности, которую откопали в развалинах. Статуя прекрасная, совершенная, но совсем позабытая.

Впрочем, как и сама история вечевой Новгородской республики. Для демократов эта история чересчур русская, для патриотов чересчур центробежная, вольнолюбивая. Явная русскость торчит из всех углов его новгородских стихов. Он соединяет воедино свободолюбие и отчизнолюбие. Еще все в том же 1830 году 3 октября шестнадцатилетний юноша пишет стихотворение «Новгород». Никогда там не бывая, он чувствовал его родным и близким.

Сыны снегов, сыны славян,

Зачем вы мужеством упали?

Зачем?.. Погибнет ваш тиран,

Как все тираны погибали!..

До наших дней при имени свободы

Трепещет ваше сердце и кипит!..

Есть бедный град, там видели народы

Все то, к чему теперь ваш дух летит.

Это не описание города, а скорее, мечта Лермонтова о русской вольности. Не случайно философ Владимир Соловьев называл его первым ницшеанцем: «Я вижу в Лермонтове прямого родоначальника того направления чувств и мыслей, а отчасти и действий… которое для краткости можно назвать «ницшеанством». Глубочайший смысл действительности Лермонтова освещается писаниями его ближайшего преемника Ницше». Но ницшеанец в нем явно славянского замеса. Остается удивляться, как он в свои шестнадцать-семнадцать лет так перепахивал и исторические характеры, и всю мировую литературу, заимствуя лишь то, что ему было необходимо, но придавая всему глубинный русский смысл. Читая эти