Греческая тирания: у истоков европейского авторитаризма - Эдуард Давидович Фролов

эллинов. Правление Дионисия — это важный момент в движении от первоначального, рожденного в период смут, довольствующегося фактическим преобладанием авторитарного режима к укоренившейся и должным образом оформленной царской власти в том виде, как она будет существовать при Агафокле и Гиероне II. Эта первоначальная неразвитость авторитарного режима, возникшего на местной греческой почве, вынужденного считаться с силою полисных традиций и потому лишь постепенно обретающего черты правильной монархии, роднит созданную Дионисием систему с политической системой в Риме на рубеже старой и новой эры и делает вполне правомерным сопоставление сицилийского опыта не только с восточным эллинизмом, но и с римским принципатом.

Часть V. Трактовка тирании в литературе классического времени (V–IV вв. до н. э.)

Глава 14. Тирания в оценке древних историков: Фукидид

С тех пор, как с легкой руки М. Финли, кумира послевоенного западного, а отчасти и российского антиковедения, утвердилось представление о том, что современная наука осведомлена о ранней истории классической древности так, как самим древним и не снилось, представление, которое, казалось, символизировало окончательное торжество критического (или, скорее, скептического) направления над консервативным, — не приходится удивляться обилию и разнообразию выдвинутых новейшей историографией концепций, чье остроумие, к сожалению, не уравновешивается адекватной опорой на источники, на собственное мнение древних. В частности, мы располагаем целым букетом теорий такого рода относительно одного из важнейших феноменов архаического периода греческой истории, именно — старшей тирании, теорий, выдвинутых в начале и середине нашего столетия, но имеющих хождение и по сию пору. Так, одни из отечественных ученых видят в старшей тирании демократическую диктатуру, выражавшую интересы беднейшего крестьянства (С. Я. Лурье, В. П. Яйленко), другие — более умеренный режим, вызванный к жизни городскими торгово-промышленными кругам (А. И. Тюменев), третьи — вид аристократического лидерства, одолевший в борьбе соперничающих кланов благодаря более гибкой опоре на широкие слои демоса (К. К. Зельин).

На фоне этих новейших представлений устаревшей выглядит позиция классической (главным образом немецкой) историографии, трактующей древнегреческую тиранию как воплощение крайнего индивидуализма, стимулированного разложением старого, патриархального и бурным ростом нового, предпринимательского общества, как режим личной власти, который в условиях породившей его социальной смуты не чувствовал себя скованным никакими нормами морали и права, как общественное явление с отрицательным зарядом, о значении которого можно говорить лишь постольку, поскольку, разрушая старый аристократический порядок, тираны могли содействовать утверждению нового, демократического строя, но не ранее, чем общество оказывалось в состоянии избавиться от их тягостной опеки (Г. Г. Пласс, отчасти Я. Буркхардт, но особенно Г. Берве). Взгляд, развитый этим направлением, исполнен по крайней мере не меньшего исторического и политического смысла, но его безусловным преимуществом является следование мнению древних, что и должно обеспечить ему бесспорное предпочтение перед новейшими конструкциями.

Но каким, собственно, было мнение древних? Как они в лице своих мыслителей и писателей, относились к феномену древней тирании? А главное, в какой степени их позиция, в свою очередь, соответствовала истине, скажем, была обусловлена не отвлеченным нормативным этико-политическим мышлением, свойственным их эпохе, но реальным историческим знанием? Для ответа на все эти вопросы надо поближе познакомиться с той политической мыслью и литературой древних, которая непосредственно примыкала к эпохе древней тирании и в русле которой естественно формировалось opinio communis об этой последней, вырабатывались понятия и образ тирана, ставшие определяющими для последующего времени. Если не считаться с исполненными личной неприязни высказываниями о тиранах у поэтов-аристократов вроде Алкея, то первую принципиальную оценку древней тирании дал близко ее наблюдавший афинский мудрец, законодатель и тоже поэт Солон. Корень этого явления он усмотрел в социально опасной личной спеси (hybris), в безмерном влечении людей к богатству и власти, венцом которого у наиболее дерзких и удачливых, в условиях смуты, оказывалось именно достижение тирании.

Так, еще в архаическую эпоху было положено начало теоретическому рассмотрению тирании. Но особенно интенсивно пошла работа в этом направлении после завершения архаической революции, когда утверждавшееся полисное государство нуждалось в образе врага, в концепции, так сказать, идеального антипода, каким естественно становилась тирания. Можно проследить, как вырабатывалось общее представление о тирании в классической драме у трагиков — у Эсхила, который четко отличил одну от другой азиатскую деспотию и эллинское народоправство (в "Персах"), тиранию и царскую власть (в "Прометее прикованном"), у Софокла, который противопоставил нарушавшую право тиранию и соблюдающее закон подлинное государство (в "Антигоне"), у Эврипида, который, в дополнение ко всему этому, вскрыл злокачественную психологическую подоплеку безудержного стремления к власти, к тирании, и роковые последствия овладения такой властью не только для людей подчиненных, но и для самого тирана (в "Пелиадах", "Ионе", "Финикиянках").

Развитие теоретической мысли привело, далее, к углубленному рассмотрению тирании в контексте более общей дискуссии о разности и предпочтительности наблюдаемых в человеческом обществе политических форм. Примеры можно найти у Геродота (в беседе семи знатных персов, III 80 слл., и в речи коринфянина Сокла, V, 92), у софистов (в частности, у Гиппия из Элиды, исследовавшего происхождение и употребление слова "тиран") и близкого им Эврипида (в споре между Тесеем и фиванским вестником в "Просительницах"), наконец, у Сократа, чье четкое разграничение монархи и тирании, аристократии, плутократии и демократии, известное нам в передаче Ксенофонта ("Воспоминания о Сократе", IV, 6, 12), как бы подводит черту под этим рядом теоретических разработок времени зрелой классики. Заметим, что параллельно изысканиям по существу шла также и чисто эпистемологическая работа по уточнению терминов — от Эсхила, который одним из первых разграничил понятия тирании и легитимной монархии (царской власти), до Сократа, который окончательно закрепил эти дефиниции посредством своей изощренной диалектики.

Конечно, нельзя закрывать глаза на внешние стимулы этих изысканий. Об одном, заключавшемся в стремлении полисного государства оттенить свою гражданскую суть фигурою антипода-тирана, речь уже шла выше. Теперь надо добавить к этому ряд других дополнительных факторов, возбуждавших в греческом, а, более конкретно, в афинском обществе интерес к тирании и обострявших мысль о ней во второй половине V в. до н. э. Одним из этих факторов могло быть особенное, не укладывавшееся в рамки полисной конституции положение лидера афинской демократии Перикла, который длительностью и авторитетом своей власти, рано как и величавой манерой поведения, провоцировал сопоставление его с древними тиранами и, в частности, с Писистратом (по-видимому, уже у Софокла в "Антигоне" и наверняка в Древней комедии — у Кратина, Телеклида, Аристофана и др.). Другим фактором могла быть державная политика и положение Афин в возглавляемом ими Делосском (Первом Афинском) морском союзе: властное распоряжение афинян средствами и судьбою своих союзников подсказывало сопоставление с