Греческая тирания: у истоков европейского авторитаризма - Эдуард Давидович Фролов

сателлитам правителя. Это, затем, постоянное вовлечение государства в войны, дабы граждане нуждались в предводителе, дабы они беднели и погрязали в убожестве, а также чтобы всегда был повод для устранения оппозиционеров как изменников общему делу. Это вообще непрерывное подавление и устранение всех достойных людей, могущих противостоять тирании, в связи с чем, как указано чуть далее, тиран не останавливается и перед общим разоружением народа. Отдельно определяются опоры и орудия тиранического режима. Это, во-первых, лично преданные тирану телохранители, набранные отчасти из чужеземцев, отчасти из местных отпущенных на волю рабов, милостью правителя ставших новыми гражданами государства (neoi politai). Это, во-вторых, необходимые для содержания наемников средства, добываемые в первую очередь конфискацией храмовых сокровищ, а затем и общим налоговым обложением. Указывается далее на неизбежную естественную реакцию гражданства на тираническое правление — всеобщее возмущение и устранение насильника. Соответственно рисуется и тип тиранического человека: этот человек находится во власти дурных вожделений; не в состоянии удовлетворить их сполна или, наоборот, как раз вследствие их удовлетворения, он принужден вести страшную жизнь и оказывается столь же несчастным, сколь и подчиненное ему государство.

Подчеркнем обоснованность этой отрицательной характеристики: она вполне согласуется с негативным опытом как греческого общества в целом, испытавшего на себе дурные последствия так называемой младшей тирании, в таких, например, ее формах, как режим Тридцати в Афинах или правление двух Дионисиев — отца и сына — в Сицилии, так и самого Платона, в молодости пережившего ужасы террористического правления Тридцати (404–403 гг.), а затем, уже в зрелом возрасте, близко наблюдавшего насилие и произвол сиракузских владык во время трех своих путешествий в Сицилию (при Дионисии I в 388 г. и еще дважды при Дионисии II, в 366 и 361 гг.). Замечательно близкое по многим пунктам соответствие платоновского описания тиранического государства и человека с реальными явлениями сицилийской тирании, бывшей для философа, очевидно, сознательно избранным прототипом, а с другой стороны — столь же бесспорное соприкосновение платоновской картины с зарисовками по тому же поводу других современных ему писателей, особенно с трактатом Ксенофонта “Гиерон, или о тиране”.

С другой стороны, поразительным является обращение Платона к этой худшей форме при поиске наиболее эффективного средства для реализации своего политического идеала, для построения совершенного типа государства, покоящегося на справедливости, — постольку, конечно, поскольку тираническое правление может быть сопряжено с истинным знанием, с философией, и, так сказать, заряжено высокой политической мудростью. Надо особенно подчеркнуть, что это обращение Платона к тирании не было случайностью — оно проходит через все этапы его творческой деятельности, через разновременные, но одинаково значимые произведения. Так, уже в “Государстве” в общей форме утверждается, что государствам не избавиться от зла, и не увидит света конструируемая в этом сочинении идеальная форма, “пока в государствах не будут царствовать философы, либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино — государственная власть и философия” (Государство., V, 473 с-е; ср. также ниже: VI, 499 Ь-с). Совершенно идентичный взгляд, и почти в тех же самых выражениях, будет высказан и позднее, в письме VII, относящемся уже к концу 50-х годов IV в., к концу жизни философа. Далее, в диалоге “Политик” проводится важная мысль, что умение управлять свойственно не большинству граждан, а лишь немногим или даже, скорее, одному, и что искусство управления выше предписаний законов, выше непосредственной воли граждан, чем достигается — на это нельзя закрывать глаза — обоснование целесообразности сугубо авторитарной, монархической и даже тиранической формы правления (см.: Политик, 291 с и далее). Наконец, в “Законах” поставлены как бы точки над ”1” и уже не в общей форме, а прямо и точно провозглашается, что именно тирания, более чем какая-либо другая форма, может стать орудием перехода к идеальному государству (Законы, IV, 709 Ь — 712 Ь). Платон рассуждает так: пусть явится тиран, молодой, великодушный, способный к учению; пусть судьба сведет его со славным законодателем, и правитель согласится действовать в духе идей мудреца; при безграничной власти и возможности воздействовать на своих подданных в нужном направлении тирану не составит труда провести необходимое радикальное переустройство. Особенно подчеркивается в этом плане преимущество крайнего, неограниченного единовластия: “поскольку, чем меньшее число лиц стоит у власти, тем она крепче, как, например, при тирании, то именно в этом случае всего быстрее и легче совершается переход”.

Спрашивается: как осмыслить такое парадоксальное сближение у Платона форм наихудшей и наилучшей? Насколько оправданным и корректным было для философа — поборника высоких нравственных и политических истин выдвижение тирании в качестве предпочтительного орудия построения идеального или близкого к идеалу государства? Тут есть над чем поразмыслить. Решимся утверждать, что здесь мы сталкиваемся с форсированным, т. е. по существу не обоснованным, решением проблемы. Именно допускается маловероятная возможность, что под воздействием философии состоится радикальное перерождение носителя авторитарной власти из обычного властителя в совершенного правителя (еще менее вероятный вариант — приход к власти истинного философа), следствием чего будет и более общая трансформация государства из наихудшего в наилучшее. Действительно, насколько было обоснованным допущение такой возможности? Конечно, в ту пору многим бросались в глаза известные преимущества сильной монархической власти перед более рыхлой демократией. Отсюда — известный монархизм таких мыслящих представителей полисной элиты, как, например, Ксенофонт и Исократ; очевидно, этим мог быть обусловлен известный интерес и склонность к монархии также и Платона. Однако, как показывал опыт, надеждам мыслителей на обращение земных владык в свою высокую веру не дано было сбываться, а прямое сближение их с тиранами и вовсе оказывалось чревато большим личным риском. Тут уж нет ничего ярче примера самого Платона: его паломничества ко двору сицилийских тиранов, его старания зарядить их идеями высокой философии были безрезультатными; мало того, он сам каждый раз оказывался на краю гибели. Так что же заставляло его до конца дней своих уповать на обращение тирана? Нам представляется, что объяснение здесь надо искать в природном честолюбии Платона, роднящем его с такими бесспорно честолюбивыми натурами, как Гераклит и Ксенофонт, в обусловленном этим повышенном интересе и внутренней симпатии к сильной единоличной власти. Это политическое влечение, едва ли оправданное у мыслителя, действовало наперекор всем его высоким интеллектуальным и нравственным устремлениям и заставляло питать иллюзии насчет возможности сочетать низменную власть с высшей правдой. Однако эти иллюзии не делают чести философу: не давая никакой надежды на реализацию замысла, они лишь компрометируют высокий смысл заявленной программы; во всяком случае, они подчеркивают невозможность ее осуществления каким бы то ни было достойным ее способом.