За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Потом я узнаю, что Васька напьется до беспамятства, начнет буянить. Назаркин вытолкает его на улицу, и он переночует в яме от заброшенного погреба, но станет рассказывать, будто бы весь вечер был в твердой памяти, потому как верховодил за хозяина и значился на новоселье самым почетным гостем.

Но слух об этом разнесется только через два дня. А сейчас Васька примерялся достать отставленную бутылку и, пока я выходил из-за стола, все-таки завладел ею и тотчас отковырял кое-как нашлепнутую пробку.

Верунька сокрушенно развела руками — неймется, дескать, окаянному, — накинула платок и пошла проводить меня.

В переулке было темно и тихо. И только у речки наперебой пели соловьи. Ничто другое не нарушало покойного безмолвия и, видно, поэтому не пробились в мои легкие думы никакие дневные заботы неторопкой деревенской жизни. Мир будто замкнулся на этом переулке и на моей радости.

Верунька молчала.

Я не мог разглядеть ее лица, но она, видно, все еще была озабочена чем-то и задумчива. Тут могла помочь только шутка. И я, как прежде, когда хотел отвлечь ее от невеселых дум, беспечно сказал:

— Гляди, веселей, Веруня! Хозяйство-то сплошь кверху крышами стоит!

— Стоит, — тихо и не сразу отозвалась Верунька. — Только и утешенья от него, что ребятам останется, а я, считай, всю жизнь у вас в соседях буду. Не идет из ума моя прежняя изба. Все там осталось… — И вдруг Верунька отмякла голосом. — А вот вышла вчера ночью во двор — соловьи поют… Ведь сколько раз, поди, слышала, а внять недосуг было. Вон и сейчас заливаются…

Я хотел возразить ей, сказать, что все у нее уладилось, но Верунька покачала головой, и сразу отпала нужда говорить пустые слова. Я молча коснулся Верунькиной руки, что издавна было у нас знаком взаимного сочувствия, и, когда она едва заметно улыбнулась в ответ, пошел в большую улицу.

У последнего дома Зряшного переулка я оглянулся.

Верунька стояла у калитки.

Дорога в большой улице все еще не подсохла. Я свернул на протоптанную скотом тропинку и медленно побрел к переходам через речку.

За лесом истлевала короткая июньская ночь. Парным теплом исходила земля, и, пока держалась темнота, свершались на ней большие и маленькие таинства жизни, которые не терпят света и постороннего глаза. Колыхался над рекой туман, торопко росла в лесу невзрачная травка-темница, кто-то жадно целовал любимую, и стояла у калитки своего нового дома сорокалетняя русская женщина и впервые праздно и отрешенно слушала соловьиные песни.

ПОЗДНИЕ ДОЖДИ

Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Засуха обошла Агаповку стороной. У соседей в Башкирии, слышно, не дождило второй месяц, у вятских стояла сушь невиданная, а вот в окрестностях Агаповки нет-нет да и кропило поля летучими дождями. Не пуп земли Агаповка — всего сорокадворная деревня — и не край света, если прикидывать от бедовавших в тот год соседей, а на тебе — капало над ней.

Стояла Агаповка на берегу маловодной речки того же названия. Никто из стариков не мог сказать толком, отчего поименовали деревню Агаповкой: от речки или, может, от поселения безвестного теперь Агапа, зато потешали иной раз под веселую руку знакомой всей округе байкой, что обиходил под жилье это место леший. Он, рассказывали, будто бы подрядился к первопоселенцу обустроить ему место под усадьбу и под пашни, но хватил на сговоре лишнее, захмелел и наворочал тут по пьяному лешачиному разумению не ладом все и не так, как следует. Окружали Агаповку горы и горушки, как будто и впрямь нарочно понаставила их вокруг деревни неведомая сила. Поля посередь леса вползали на те горы вроде бы тоже по-чудному: то клином, то круговиной. Но был от того прок. Редко когда ознобляло посевы частыми тут поздними заморозками. Лес хранил скопленное за день тепло до самого утра, и он же оборонял неокрепшие весной всходы от студеных северных ветров.

В логах, между горами, встречались кое-где небольшие оконца болот. Летом наносило оттуда запах тины, но ничто в деревне не могло перешибить легкого духа сосны. Росла она на вершинах гор и по склонам их, где реденько, как на постое, притулились стесненные со всех сторон елки. Витал над вольно поставленными домами деревни запах хвои, просторно было тут взгляду, однако, верно, никто из агаповцев в этот знойный августовский день не обратил внимания на засиненные дали и терпкий аромат смолы. Недосуг было: убирали рожь, сеяли озимые. Но средь самого занятого деревенского народа было особенно не до запахов и прочей постоянной тут благодати трактористу Витьке Агапову.

Витька досевал на склоне горы последнюю лахтинку озимого клина. Лахтинка та уже и не полем была, а какой-то мудреной загогулиной, что отпала в свое время от коренной пашни и теперь все больше, год от года, зарастала по краям молодым березняком. Пахал это поле Витька с превеликой неохотой и сеял сейчас тоже нехотя, потому как ни развернуться на нем свободно, ни доглядеть вовремя за сеялкой.

Следил Витька за прежним следом тракторного колеса, чтобы не наделать огрехов, но чувствовал — есть изъяны в работе: заскакивал кое-где на засеянное по второму разу, а в ином месте оставлял плешины. Севач бы мог руководить им, знак подать, да не видать его было: только иногда сквозь завесу пыли показывалась на малое время кепочка его и тотчас пропадала снова.

Капало окрест Агаповки. Но не в полную силу. Пашня была сухой, комковатой. Старший тракторист Недогонов предупреждал, что надо заделать семена поглубже: земля в глуби, толковал, влажная, будет отчего зерну наклюнуться, а там, глядишь, и дожди зарядят.

Прикидывал Витька, что неладно идет у него сеялка, скачут на комках диски, проверить хотел, но уже лишь на гон-другой оставалось пашни. «Сойдет», — подумал, переключил скорость и прибавил газу.

На развилку, где сбегались у одиночной сосны три полевые дороги, Витька пробрался с немалым трудом. Выезжая с поля,