Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

о проведении чистки своих рядов. Она стартовала в конце марта 1924 года и проходила в форме перерегистрации. Было решено разделить художников на три группы: основных (или действительных) членов, экспонентов и членов-соревнователей. Специальная комиссия выработала критерии рассмотрения персон[1078]. Отдельно оценивались человеческие и профессиональные качества. Характеризуя художника, обращали внимание на его ахрровский стаж, работоспособность, активность, инициативность, на форму и содержание произведений, их соответствие революционной идеологии. Кандидатуру Модорова комиссия рассматривала 17 апреля 1924 года в первой группе художников. Кроме нашего героя, в нее входили В. В. Мешков, Терпсихоров, Крайнев, Н. Котов, Д. Топорковo, Н. Шестопаловo, ленинградцы: И. Павловo, Н. Дормидонтовo, Апостоли. На каждого была подготовлена характеристика, которая анализировалась в процессе обсуждения. Портрет Модорова выглядел следующим образом: «Модоров недавно вступил в АХРР. Уже с первых шагов проявил себя в качестве активного работника, будучи выдвинут АХРРом на административную работу по Сельхозвыставке. Годы революции провел как общественный и административный общественный работник по художественно-просветительным (так! – М. Б.) делам, вследствие чего работать как художник не мог. Недостатки его произведений вытекают именно из долговременной оторванности от живописи. К положительным сторонам Модорова как живописца нужно отнести легкость и большую разносторонность в работе, а также значительное техническое умение, подкрепляемое желанием совершенствоваться. Если ко всему указанному выше прибавить большую трудоспособность и самостоятельность характера, можно сказать, что Модоров может развиться в значительную художественную единицу»[1079]. Четыре члена комиссии проголосовали за включение Модорова в основную группу членов АХРРа, двое – высказались за статус экспонента[1080].

Процедура перерегистрации затянулась до июня 1924 года. Ее главным результатом было радикальное сокращение численного состава Ассоциации: с трех сотен до примерно 80 человек[1081]. Подводя итоги чистки, Григорьев предупредил своих товарищей об интригах против АХРРа и указал, что в борьбе с ними следует опираться на известное «отрицательное отношение Ильича к футуристам»[1082]. Повышенная тревожность некоторых лидеров АХРРа по поводу козней врагов (хотя и не беспочвенная) со временем создаст устойчивый психологический фон в работе ахрровского президиума. Свою лепту в эту атмосферу, кроме Григорьева, будут вносить Кацман, Киселис, Богородский… Призывы к бдительности сочетались с заботой о совершенствовании мастерства членов Ассоциации. Для этого в резиденции АХРРа на Никольской в конце 1924 года организовали студию[1083]. Главнаука выделила небольшие деньги на ее содержание и оплату натурщиков[1084]. В фондах ВСМЗ сохранились портретные наброски, сделанные Модоровым во время совместных занятий[1085]. На обрывках бумаги, склеенных между собой, предстает галерея наиболее значимых персон Ассоциации: Радимова, Григорьева, Кацмана, Киселиса, Соловьёва, Карпова, Перельмана, Машкова, Топоркова, Берингова, Лехта, Шестопалова, Владимирского, Архипова, П. и Н. Котовых[1086]. О том, что перед нами именно подготовительный материал к будущей картине, говорят разные ракурсы «моделей». Идея группового портрета возникла у Модорова в относительно «розовый» период АХРРа, для которого было характерно тесное дружеское общение, не омраченное еще ссорами, обидами и выяснением отношений.

Федор Модоров. Ахрровцы в студии. Рисунок. 1923–1924. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Ощущение определенной рубежности в развитии АХРРа после VI выставки заставило руководство организации обратиться к художникам с циркулярным письмом «Очередные задачи АХРР». Более развернутое и многословное по сравнению с первоначальной декларацией двухгодичной давности, оно мало что добавляло к прежним тезисам. Документ подтверждал: приоритет для Ассоциации – «общественное искусство», поставленное на службу революции. «Для ахрровцев стало ясным, – говорилось в письме, – что фабрика, завод, рабочий в производстве, электрификация, герои труда, вожди революции, новый быт крестьянства, Красная армия, комсомол, пионеры, смерть и похороны вождя революции – все это таит в себе новый, еще невиданной силы и суровой пленительности колорит, новую трактовку синтетической формы, новый композиционный строй, одним словом, содержит ту совокупность условий, которые в своем производстве возродят станковую и монументальную живопись»[1087]. По мысли авторов обращения, новая общественная реальность обладает такой внутренней силой и неординарностью, что сама по себе должна исторгнуть у художника единство формы и содержания. Поскольку внутренний механизм этого загадочного процесса не раскрывался, тут же приходилось делать акцент на старом требовании изучения «новой натуры» как ключа к достижению стиля героического реализма, «которому будет принадлежать честь формирования и организации психики грядущих поколений»[1088]. Таким образом, несмотря на очевидные успехи самоорганизации и рост общественного реноме, идеологи АХРРа невольно признавались в том, что главное, ради чего объединились ее художники, – революционная форма, достойная новой эпохи, – остается идеалом, путь к которому либо неясен, либо прокладывается по уже пройденной дороге.

При всей вовлеченности Модорова в дела АХРРа 1924 год был для него эмоционально окрашен событиями семейной жизни. На Крещение 19 января родилась дочь Марианна. Радость, вызванная появлением первенца, омрачилась февральским арестом шурина – Леонида Кондрашёва[1089]. В чем заключались претензии Государственного политического управления (ГПУ), осталось неизвестным. Достаточным основанием могла быть принадлежность к видной купеческой фамилии или интерес чекистов к судьбе Сергея Кондрашёва – брата Леонида и Валентины, поручика Добровольческой армии, ушедшего в Галлиполи, а позднее обосновавшегося во Франции[1090]. Пока Леонид находился под арестом, его поспешили уволить с должности в музейном отделе Наркомпроса[1091]. Оставшись без работы, он некоторое время как юрист помогал Модоровым добиваться справедливости в тянувшемся владимирском деле «о поджоге». Федором Александровичем, по-видимому, владела мысль вывести на чистую воду тех, кто клеветал на него. Жена художника вспоминала, что «юристы продумали ситуацию, и… было решено не трогать настоящих поджигателей в официальном порядке, началась бы во Мстёре „Гражданская война“»[1092]. Процесс тянулся еще долго, завершившись оправдательным приговором для всех обвиняемых лишь в январе 1925 года[1093]. Освобождение от этой нелепой истории дорого обошлось Модоровым не только в переносном смысле: издержки вынудили Валентину Ивановну расстаться с последними фамильными драгоценностями. Рождение ребенка и вовсе обострило вопрос о поиске постоянного источника дохода в охваченной безработицей Москве.

Федор Модоров с дочерью Марианной. 1924–1925. Из собрания А. Ф. Модорова

Благодаря старым связям в Наркомпросе или новым возможностям АХРРа, в начале 1924 года Модоров получил место заведующего школой ФЗУ Госиздата при 1-й Образцовой типографии[1094]. До революции типография принадлежала знаменитому книгоиздателю И. Д. Сытинуo, [1095]. При ней существовала рисовальная школа. В рамках подготовки специалистов для литографий там ставилась задача «связать… художественные достижения в области графики с фабричным производством»[1096]. Уже во время мировой войны Московское общество типолитографов озаботилось созданием на базе школы кузницы кадров в интересах всех профильных предприятий города[1097]. Воплотить проект в жизнь помешала революция. Но в 1918 году отдел ИЗО Наркомпроса обратился к этой идее снова из-за огромного дефицита квалифицированных рабочих