Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков

случае побеленные[1116]. Выставка зафиксировала очередные количественные достижения АХРРа. В частности, удалось вдвое превысить предыдущий рекорд посещаемости. Теперь он составил 65 тысяч человек[1117]. «Ток замкнулся, – написал Луначарский в „Известиях“, оценивая массовый интерес к выставке, – художник находит явно своего зрителя, зритель явно начинает признавать в художнике с в о е г о (разрядка Луначарского. – М. Б.) художника»[1118]. Через некоторое время это политически важное наблюдение нарком усилил на V съезде Всерабиса, назвав АХРР «главным руслом русского изобразительного искусства»[1119]. Луначарский в первые годы довольно сдержанно относился к Ассоциации. Его участие в открытии VII выставки символизировало свершившийся факт признания АХРРа государством в качестве особо ценного партнера на культурном фронте. Таким образом, была объявлена смена вех. Влияние левых окончательно отходило в область воспоминаний. Поэт и почетный член АХРРа Демьян Бедный отразил эту новость в книге отзывов посетителей экспозиции незатейливым стишком:

Прекрасно, сильно, вдохновенно.

И в целом, и в частях.

Сегодня был я, несомненно,

У победителей в гостях![1120]

Почувствовали изменения и художники. К Ассоциации стали присоединяться перебежчики с той стороны невидимого фронта изоборьбы. Участие одного бывшего бубновалетовца Ильи Машкова в VII выставке для руководителей АХРРа было в некотором смысле не менее ценным, чем государственное и общественное внимание. И хотя Машков ничем не потрафил вкусам своих новых товарищей, представив вполне традиционный для себя цикл натюрмортов, объединенных названием «Московская снедь», они были признаны «оптимистическими» и «жизнеутверждающими»[1121]. АХРР продолжил собирать под свои знамена именитых живописцев: К. Юона, В. Бакшеева, А. Рыловаo, Б. Кустодиева, Л. Туржанского, Е. Лансере и других. Один из лидеров объединения, Виктор Перельман, писал в конце февраля 1925 года, что Ассоциация «волшебно растет не по дням, а по часам»[1122]. При этом он не заблуждался в мотивации части пополнения и полагал необходимым в дальнейшем прояснить, «кто наши истинные друзья, а кто пайковые»[1123].

В это время из Козлова[1124] в Москву приехал провинциальный сценограф Александр Герасимов. Столица была для него сначала лишь транзитным пунктом на пути в Париж, где он намеревался принять участие в международной выставке. Козловское начальство выдало художнику рекомендательное письмо, с которым он явился к старому знакомому по МУЖВЗ Кацману. Тот отговорил Герасимова от амбициозного плана, предложив вместо этого участвовать в делах АХРРа. Будущий всесильный повелитель советских художников для начала получил ставку курьера в ахрровской конторе[1125] и место жительства на территории сельхозвыставки, в одном из ее экспонатов – «Вологодской избе»[1126]. Герасимов быстро влился в коллектив. Многих ахрровцев он знал со времен ученичества. У новичка стала регулярно собираться компания, постоянными участниками которой были Кацман, Радимов, Берингов, Ряжский и Модоров[1127]. Вряд ли Герасимов с Модоровым успели свести дружбу в Училище живописи – слишком кратким оказалось там пребывание мстёрского изографа, – зато АХРР крепко соединил их на всю последующую жизнь. Вспоминая о встречах в «Вологодской избе», Герасимов писал: «Кипятили на печке чай в котелке, и сами тоже кипятились – спорили, волновались, строили планы на будущее. И хотя критики и художники-формалисты нас прижимали – находившиеся в их руках музеи отказывались покупать наши картины, – мы не унывали… <…> Мы с отвращением отворачивались от штеренберговских „селедок“[1128] и глядели через окно вологодской избы не в отжившую Россию, а в рождающееся на наших глазах завтра»[1129].

В 1925 году АХРР обрел новую резиденцию, перебравшись из монастырских интерьеров XVII века на Волхонку, 8, по соседству с Музеем изящных искусств. Часть старинного особняка стала называться Домом АХРР[1130]. Четырнадцатого ноября состоялось его торжественное открытие[1131]. Фешенебельность и тут не сделалась чертой быта художников революции. Емельян Ярославский, побывавший у них два года спустя, поразился условиям, в которых работают живописцы, пользовавшиеся его покровительством, заявив, что это – «хлев»[1132]. По описанию Богородского, «в самой маленькой комнатке ютился президиум и его аппарат: неутомимый В. Н. Перельман, ахрровский энтузиаст Ю. В. Лобановаo, машинистка и универсальный „дядя Вася“… <…> В соседней комнате происходили заседания президиума с активом, а в большом зале функционировала студия под руководством И. И Машкова и при участии С. Карпова, Ф. Лехта и П. Киселиса. В четвертой, небольшой комнате, так называемой „библиотеке“, которой ведал А. Н. Тихомировo, происходили „научные“ заседания и работали художники»[1133].

Усадьба Рынкевича. Эскизный проект реставрации и панорама 1930-х. Источник: https://anashina.com/usadba-renkevicha-na-volkhonke

Фотография внутренних помещений Дома АХРРа. РГАЛИ

Несмотря на тесноту, «Дом АХРР жил интенсивной жизнью»[1134]. Кроме текущей деятельности, он поддерживал формат светского общения для художников, членов семей, людей ближайшего круга[1135] – так называемые понедельники. Раз в неделю ахрровцы и их гости могли «в уютной художественной обстановке отдохнуть, услышать интересные доклады… выступления поэтов, музыкантов, актеров, литераторов, увидать хорошую художественную фильму, ознакомиться с серией выставок картин и скульптур членов Ассоциации»[1136]. Время от времени в доме на Волхонке бывали гости из-за рубежа. Весной 1926 года в Москву с посланием таинственных тибетских махатм приехал Н. К. Рерих. Сначала ходили слухи, что Рерих не то чтобы приехал, а его привезли чекисты с южной границы СССР для выяснения обстоятельств появления там художника-эмигранта, проживавшего в США[1137]. Когда все разъяснилось, бывшие ученики Вольтер и Берингов пригласили знаменитого мастера на встречу с коллегами. Интерес к Рериху был большой, однако общение прошло в холодноватой, несколько натянутой атмосфере. Николай Константинович отвечал на многочисленные вопросы о своих путешествиях, говорил о желании устроить выставку советских коллег в Америке[1138].

Растущее общественное признание АХРРа постепенно открывало перед его членами новые возможности обустройства личного быта. В конце 1925 года Радимов с Кацманом начали продвигать идею возведения целого городка для художников. В этом деле на первых порах они опирались на помощь Уншлихта и Демьяна Бедного[1139]. При дальнейшей поддержке, оказанной Ворошиловым, нашлись деньги на строительство первого дома. Место согласовали на руинах сгоревшей кинофабрики Ханжонкова, в районе Верхней Масловки. Пустырь обступал вековой Петровский парк, где традиционно стояли лагерем цыганские таборы, а в нескольких трамвайных остановках начинался лес, примыкавший к Тимирязевской сельхозакадемии. Предполагалось, что, кроме жилья, мастерских, выставочного зала, в городке будет гараж для личных машин художников[1140]. Большинство ахрровцев соревновались в богатстве с церковными крысами, и все пока только провожали взглядами чужие автомобили, но при этом смело смотрели в будущее[1141]. История возведения Городка художников растянется на долгие годы. Федор Модоров примет в ней участие в качестве члена комитета, курировавшего строительство (стройкома). До поры его деловая хватка была