Большой выход у Сатаны - Осип Иванович Сенковский

По возвращении почтеннейшего Гаврилы Михайловича и почтеннейшей Прасковьи Егоровны из города, в тот же вечер был он отправлен в тюрьму и предан в руки правосудия; и правосудие призналось с удивлением, что оно никогда еще не видывало такой длинной руки!

1834

Потерянная для света повесть

§ 1. О том, как мы отправились обедать в Парголово

Наконец, положено было собраться к Якову Петровичу, который жил в Болотной улице – что между Пустой и Безымянной – и оттуда уже всем вместе идти к омнибусам. Яков Петрович и Лука Лукич накануне были избраны распорядителями сего parti plaisir[28], как изъяснялся Иван Никитич на разных диалектах, и они взяли с собой все нужное – самовар, кремень, огниво, трут, горсть угольев в носовом платке, фонарь, свечку, скатерть, салфетки – нет, к чему салфетки! по зрелом соображении, мы разочли, что дело загородное, своя компания, можно обойтись и без салфеток – чайник, чашки, тарелки, три мелких и две глубоких, блюдо, ножей, вилок, ложек – пару занял он у хозяйки и три у знакомого трактирщика, с которым некогда имел делишки, – лимонов, сахару, перцу, соли, стаканов, рюмок, – впрочем, лгать не стану: статься может, что рюмки не было ни одной, – сельдей, колбасу, окорок, уксусу, хрену, белого хлеба, сыру, редьки, масла – сливочного и прованского, жареного петуха и огромную кулебяку. Все съестное и все относительное к пуншу Яков Петрович забрал в соседней мелочной лавочке, тоже по знакомству. Максим Козмич явился с парою холодных сигов, Иван Никитич с частию поросенка, Галактион Андреич с куском жареной говядины, Лука Лукич со штофом отличной домашней настойки и бутылкой красного, Илья Никифорович с тремя бутылками дрей-мадеры, наконец, я сам с двумя бутылками рому, также с картузом трехрублевого табаку и пучком сигарок с перышками и без перышек – ad libitum[29] – так что было чего и поесть, и попить, и покурить, сколько душе угодно.

Мы сошлись с удивительною точностью, ровно в одиннадцать, хотя жили один на Петербургской стороне, а другие в Гавани, и через час сидели уже в омнибусе – точнее, на омнибусе, потому что один только Яков Петрович не хотел подняться на империял, а Максим Козмич сел с ним вниз только для компании. Трясясь на высоте колесницы – немножко похожей на погребальную, но это не наше дело, – мы всю дорогу рассуждали о «горах» Парголовских – Галактион Андреич (бывший в юности, кажется, придворным певчим) спел по этому случаю большую малороссийскую арию «Пид горою Маруся» – и о невыгодах, сопряженных с высокими чинами. Лука Лукич первый заметил: «Вот, например, Яков Петрович! дослужился до седьмого класса и поневоле садится уж в первое место в омнибусе. Что бы ему взобраться на империял!» Тут пошли толки о независимости и близости к милой простоте природы чинов четырнадцатого, двенадцатого и десятого класса – отчасти даже девятого. Такие рассуждения могут казаться мелочными сторонним людям, едущим шибко в Парголово в своих колясках, но надо знать, как облегчают они сердце деловое, экс-канцелярское, не испорченное высокоблагородием, на пути от Гостиного Двора до Поклонной Горы, где кучер деспотически приказал нам слезть с империяла, потому что его чахлые четыре клячонки не могли встащить на гору всей нашей компании с провиянтом. Мы хотели спорить, но он отвечал, что омнибусы имеют на то привилегию. Далее мы ехали довольно скоро – кучер разгорячился, обгоняя чухонскую одноколку, – и приехали бы на место почти без приключения, если б одна из четырех лошадей не пала и не околела на осьмой версте. Злополучная! она околела в половине пути, хотя имела привилегию ходить десять лет беспрепятственно от Городской башни до самого Парголова.

Мы наконец приехали. Яков Петрович, принявший на себя почетное звание хозяина – он превосходно знает Парголово, – повел нас прямо во второй сад, к круглому зеленому столу на одной ножке, осененному великолепными соснами, между которыми есть и ели, и сам, собственными руками, разостлал скатерть – не совсем чистую, но и не совсем запачканную: можно заключить, что она вымыта не далее как за неделю – потом расставил свою посуду, являвшую самое пестрое разнообразие фабрик, размеров, оттенков и царапин; наконец, общими силами приступили мы к установке блюд – статья чрезвычайно важная и сопряженная с большими затруднениями, потому что при малейшем нарушении равновесия стол имеет привычку наклоняться то в ту, то в другую сторону и как будто угрожает падением. Но с помощию палок, чубуков и разбитого цветочного горшка, под руководством Ильи Никифоровича, который некогда служил в артиллерии, удалось нам утвердить его совершенно в горизонтальном положении; мы выпили по полустакану настойки…

Я должен прервать здесь рассказ. Теперь я хорошо помню, что рюмок у нас не было: мы пили настойку стаканами, так как в хорошем обществе нынче совсем не в моде пить прямо из бутылки, а Илья Никифорович очень советовал употребить к тому стаканы, что, как он уверял, вообще принято в низовых приволжских губерниях.

Мы выпили по полустакану настойки, закусили редькой, перекрестились и сели обедать. День был прекрасный – не было ни дождя, ни солнца – не холодный – но и не жаркий – как обыкновенно бывает в знойное, каникулярное, свободное от занятий время – когда бесятся собаки.

§ 2. О том, как мы обедали в Парголове

Не знаю, отчего жребий пал прежде всего на холодных сигов, но знаю, что через пять минут их как не бывало. – «Подвиньте-ка, – сказал Яков Петрович твердым голосом, – подвиньте-ка сюда поросенка». – Но поросята оказались так же скоропреходящими, как и сиги, как колбаса и окорок, преемники поросенка: впрочем, ясное доказательство, что никто из нас не следовал учениям ни юдаизма, ни исламизма и что все был народ православный. Говядина и петух сменили голую кость окорока, и мы напали на них с таким же плотоядным ожесточением: живо ходили ножи и челюсти, погребальная тишина господствовала в сосновой роще, мертво было молчание присутствующих. Первый нарушил его Иван Никитич.

– Желательно бы выпить теперь за ваше здоровье! – сказал он Луке Лукичу, утираясь рукою.

– С моим удовольствием! – отвечал тот. – Но чего прикажете? у меня только настойка да красное.

– Да хоть красненького, батюшка! К настоичке имели случай прикладываться.

– Что за церемонии! – молвил Яков Петрович, взял бутылку и