Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

личного подсобного хозяйства, реализация через колхозный рынок и по договорённости со столовыми — всё это разрешено и всем известно, и в райцентре так делает пол-района.

Незаконно тут одно.

Бензин.

Бензин у них колхозный, потому что откуда ещё, и вот это уже статья, и вот про это я думал два вечера.

Ничего я не сделал.

Не сделал я ничего по трём причинам, и первая — что доказать это невозможно: расход по бортовому «газону» в наших условиях гуляет на пятнадцать процентов в любую сторону, и это норма.

Вторая — что я знал, кого именно я поймаю.

Третья, и главная: я в январе восемьдесят пятого сидел с Зиной над расчётом по прямому договору с ОРСом и с городской точкой, и в этом расчёте у нас стояла та же самая схема, только в масштабе колхоза и с бумагами.

Мы делали ровно то, что они делали три года.

Разница была в том, что нам это разрешило правление, а им никто ничего не разрешал.

Прохорову я в феврале обронил одну фразу.

Обронил я её мимоходом, у мастерской, глядя в сторону:

— Митрофаныч. Ты бензин-то из своего заливай.

Он повернулся и посмотрел на меня секунды три.

— Ага.

Больше мы про это не разговаривали ни разу, и я не знаю, стал он заливать своё или нет.

С Ганиным, кстати, вышло продолжение.

В январе он принёс в мастерскую сепаратор — тот самый, шестьдесят третьего года, который он собрал неправильно, — и попросил Мишку посмотреть.

Мишка посмотрел и собрал за двадцать минут.

А потом выговорил одну вещь, которая, я думаю, была для Ганина важнее всего, что ему говорили в Заречном за три года.

— Слышь, Эдуард.

— Да?

— Ты в другой раз не тащи. Ты меня позови, я приду.

Ганин моргнул.

— Куда приду?

— К тебе домой приду, — объяснил Мишка. — Чего ты его через полсела попёр.

И ушёл.

А Ганин постоял, посмотрел на сепаратор и стал его заворачивать обратно в мешок, и лицо у него было совершенно обыкновенное, и он, я уверен, не понял ничего.

Глава 22

Ёлку в клубе ставили двадцать девятого.

Ёлку возят из колка — сосну, потому что елей у нас нет, — и возят её всегда в один и тот же день, и всегда получается, что она либо кривая, либо лысая с одного бока.

В том году привезли кривую.

Кривую поставили в угол, к лысому боку приставили стенд с показателями социалистического соревнования, и получилось хорошо.

Игрушки хранятся в клубе в двух коробках.

Коробки эти — с шестьдесят четвёртого года, и в них лежат стеклянные шары, картонные звери, покрытые серебрянкой шишки и гирлянда из флажков, которую вешают каждый год и каждый год чинят.

Битых шаров за двадцать лет накопилось столько, что уцелевших осталось меньше половины.

Довешивают ватой.

Вату скручивают комками и вешают на нитках, и это делают женщины из клуба, и делают они это с семидесятых годов, и получается снег.

Я на эту ёлку смотрел в первой жизни двадцать лет.

Смотрел я на неё с шестьдесят четвёртого по восемьдесят шестой, и я тогда не знал, что запоминаю; а во второй жизни я на неё смотрел уже как человек, который знает, что этих коробок в двухтысячных не будет.

Коробок не будет, потому что не будет клуба.

Про это я на ёлке не думал.

Детский утренник был тридцатого, в воскресенье, в двенадцать.

Пришло человек шестьдесят детей и человек сорок взрослых, и в клубе было холодно, потому что топили с шести утра, а помещение большое.

Дедом Морозом был Мишка Загорулько.

Он им был четвёртый год подряд, и он в этой роли был совершенно незаменим по одной причине: он не изображал Деда Мороза, а разговаривал с детьми.

Костюм у нас клубный, с шестьдесят девятого.

Борода из ваты держится на резинке, шуба красная, сшитая в семьдесят первом клубной швеёй, и валенки свои, потому что клубные малы.

Мишка в этом костюме вёл утренник час двадцать.

Он водил хоровод, он загадывал загадки, он вызывал читать стихи, и он на каждого ребёнка тратил ровно столько, сколько нужно, и ни один не остался без внимания.

Про подарки надо отдельно.

Подарки в колхозе дают детям работников, по списку, из профкома: кулёк, в котором конфеты, печенье, вафли, два мандарина и грецкие орехи.

Мандарины — главное.

Мандарины у нас в селе бывают один раз в год, вот в этом кульке, и дети их берегут и едят до третьего января, и запах мандарина у меня в обеих жизнях означает ровно одно.

Кульков в тот год выдали сто восемнадцать.

Сто восемнадцать кульков — это на все три бригады, и один из них, между прочим, был выписан на Андрея Журавлёва, которому в марте будет два года.

Тонька его принесла.

Принесла она его на утренник, и он сидел у неё на руках и на Деда Мороза смотрел молча и серьёзно, как смотрел в августе на очередь в сельпо.

Мишка ему кулёк вручал лично.

Тридцать первого утром ко мне пришёл Ганин.

Пришёл он в мастерскую, где я в тот день был по своим делам, и принёс методичку.

Методичка была тонкая, серая, отпечатанная в типографии.

«Анализ причин производственного травматизма в сельском хозяйстве. Методические рекомендации». Пятьдесят две страницы, издана в Барнауле, прислана в колхоз по линии обкома профсоюза после ноябрьской проверки.

— Прочитайте вот это. — Он открыл на закладке.

Я взял.

Читать на морозе в мастерской неудобно, и я подошёл к печке и прочитал абзац, который он отчеркнул ногтем.

В абзаце говорилось следующее.

Что при анализе причин травматизма следует различать причины технические, организационные и личностные. Что к последним относятся нарушения работником установленных требований вследствие недооценки опасности, привычки, спешки или переоценки собственных навыков.

И что эта группа причин обозначается как человеческий фактор.

Я прочитал этот абзац два раза.

Потом отдал методичку и стал закуривать, и закуривал я довольно долго.

— Ну? — спросил Ганин.

— Что «ну»?

— Это же про Гурова.

— Это про всех.

— Это про Гурова, — повторил он. — Тут написано: переоценка собственных навыков. Я это в акте писал другими словами.

Он забрал методичку и посмотрел на закладку.

— Три месяца я это объяснял. Тимофееву, вам, председателю. И у меня не было слова.

— А теперь есть.

— Теперь есть,