Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина - Лян Сяошэн

Когда прекратились выкрики лозунгов, которыми с энтузиазмом руководила героиня, бравые рыцари опустили свои дубинки, в каждое окно вагонов стали забрасывать листовки, наказывая, чтобы мы ради них отвезли их в Пекин и разбросали по всем улицам столицы. Они крепко и горячо пожимали руки тем, кто стоял у окон, выражая чувства нежелания расставаться с боевыми друзьями, отправляющимися в дальний поход.

– От нашего имени передайте многоуважаемому председателю Мао наши пожелания вечного долголетия!

– Возьмите эту повязку хунвэйбина Чанчуньской коммуны и прикрепите на рукав многоуважаемого председателя Мао!

– Передайте руководителю Центрального комитета по делам культурной революции нашу непоколебимую волю к борьбе, скажите, что бойцы Чанчуньской коммуны клянутся до конца жизни сосуществовать с городом Чанчунь.

То были очень трогательные чувства. То были очень трогательные слова. Для хунвэйбинов великой культурной революции, особенно зеленых юнцов из средних школ со своими крайне искренними чувствами, было достаточно трех минут, чтобы в корне преобразиться. Пяти минут хватило для того, чтобы подъем достиг высшего накала. А за семь минут они раскалились докрасна.

Их можно сравнить с тонометром: ему была бы только рука, неважно, чья, знай – накачивай резиновую грушу, и ртутный столбик будет постоянно ползти вверх. Но стоит освободить руку, как этот столбик сразу упадет.

– Бойцы Чанчуньской коммуны… Равняйсь! Смирно! Обе фары «сфинкса» осветили вагоны поезда. Почетный караул и «сфинкс» четко выполнили единую команду.

Наконец, состав медленно стал набирать скорость.

– Боевые друзья хунвэйбины, до свидания! Вдали от дома заботьтесь друг о друге, берегите друг друга, как близкие соседи! Позвольте нам включить для вас «Песнь хунвэйбинов»…

«Сфинкс», который десять минут назад готов был растерзать наш поезд, стал очень любезным.

Паровоз под звуки «Песни хунвэйбинов» дал длинный прощальный гудок и ускорил ход.

Мы красные бойцы председателя Мао,

В огне борьбы закаляем сердца,

Нас вооружают идеи Мао,

В вечной борьбе пойдем до конца!..

Во всех вагонах слышались слова этой песни.

Как только поезд вышел за пределы станции, парень-хунвэйбин, державшийся одной рукой за багажную полку и стоявший, как петух на насесте, громко заговорил:

– Прошу тишины! Прежде всего прекратите пение! Слушайте, что я скажу! Ни одной листовки Чанчуньской коммуны не должно оставаться в нашем вагоне! Так как следующая станция Шэньян, а мы не можем предвидеть, какая там обстановка и что нас ждет. Если вдруг шэньянская группировка является смертельным противником Чанчуньской коммуны? И тоже контролирует станцию? И если они обнаружат у нас в вагонах такую массу листовок Чанчуньской коммуны, то нам несдобровать!

Все сочли, что его обеспокоенность не напрасна, поэтому без споров и пререканий собрали все листовки, которые везли для того, чтобы разбросать по улицам Пекина, и через окна вагона отправили в ночную темноту.

– А как поступим с повязкой хунвэйбина, которую они поручили нам надеть председателю Мао?

– Какой вопрос, тем более надо выбросить?

– Это, наверно, не очень хорошо?

– Почему не очень хорошо!

– Выбросить, выбросить!

– Согласны, выбросить! Она тоже полетела за окно.

– Это еще не все! – снова заговорил тот же хунвэйбин, – кто в Чанчуне возглавил выкрики? Кажется… ты? – его взгляд пошарил по вагону и, наконец, остановился на мне.

– Я, – признался я с тревогой в душе. Я боялся, что люди, которых я избавил от серьезной опасности, в то время, когда она миновала, превратят свой страх в гнев и выместят его на мне. Возможно, отплатят черной неблагодарностью.

– Ну и что, если он? Я подбила его на выкрики! – вступилась она за меня, очевидно, тоже почувствовав беспокойство, и снова обхватила мою талию. Я ощущал, что она прижимается все плотнее и плотнее, как будто, если паче чаяния я попаду в беду, то она таким путем защитит меня. Я услышал биение ее сердца, оно гулко прыгало в полной, как резиновая грелка, груди.

– Тогда и твоя заслуга! – снова громко сказал все тот же хунвэйбин, – если бы не эти двое, нам бы не проехать через Чанчунь! Мы, как минимум, должны как-то отблагодарить их?

– Правильно, правильно!

– Поаплодируем им!

И тут все зааплодировали.

Могущественные, считавшие себя пупом земли, хунвэйбины вовсе не были злобными, деспотичными и жестокими смутьянами; человечность, иногда проявлявшаяся в них, тоже была очень приятна. Это правда.

Во время аплодисментов я покраснел, не смог сдержать улыбку.

Она тоже улыбалась.

Ее узкие, вытянутые по горизонтали как рыбий хвост глаза, изогнулись, приняв форму серпа луны, стали сладкими и бесовскими. Все больше прелести я обнаруживал в ее лице-яблоке.

Нас отыскали хунвэйбины из других вагонов, записки самых разных форм и размеров, сложенные и развернутые, короткие и исписанные взволнованными словами, признательности и горячей любви стали поступать к нам. Их передавали в наш вагон с головы и с хвоста поезда, они проходили через множество рук, прежде чем попадали к нам. Их было так много, что мы не управлялись принимать. А тем более прочитывать. Наконец, вообще перестали читать. Я складывал их в ее карманы, она – в мои. То, можно с уверенностью сказать, были самые счастливые минуты. По сей день, вспоминая о них, думаю, что даже прием, проводившийся председателем Мао, не смог принести мне больше счастливых минут.

Неожиданно, без объявления, в мои руки передали керамический кувшин с водой, который уже побывал в нескольких вагонах, воды в нем осталось меньше половины.

Вода! Водица! Какая радость!

Мой язык настолько высох, что уже не мог смачивать просившие влаги губы.

Сначала я дал попить ей.

Она с легкой усмешкой посмотрела на меня, покачала головой и тихим ласковым голосом сказала:

– Сначала ты попей.

Я настаивал:

– Если первой не попьешь ты, я глотка в рот не возьму! Она послушно откинула голову, слегка сощурила глаза и наполовину приоткрыла рот.

Я осторожно придерживал кувшин у ее губ, медленно наклоняя. Она сделала всего лишь один глоток, подержала воду во рту, не решаясь проглотить, открыла глаза, упрямо качнула головой в мою сторону.

В тот момент она еще больше покраснела. Я думаю, что это произошло не только из-за жары, стоявшей в вагоне. В ее глазах я уловил пристальный немигающий взгляд, каких я не замечал у других девушек.

Этот ее взгляд заставил мое лицо запылать огнем!

Приняв из моих рук кувшин, она так же, как и я, осторожно приставила его к моим губам, медленно наклонила. Я тоже, точно так же, как и она, откинул голову, слегка сощурил глаза, наполовину приоткрыл рот.

Совершенно теплая, сомнительного свойства