Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина - Лян Сяошэн

– Да нет, не оправдываюсь, а поясняю.

– Есть ли в этом необходимость при такой тесноте? – спросила она искренне. Я тем не менее в этой искренности уловил некоторое притворство. Я тоже, делая вид, что совершенно искренен, ответил:

– Если ты говоришь, что нет необходимости, тогда будем считать, что так и должно быть.

Когда мы разговаривали, наши груди плотно прижимались одна к другой, а головы, насколько это было возможно, мы откинули назад. Шея от этого очень уставала. Что касается груди, то тут нельзя было ничего изменить. А вот отклонить голову назад как можно дальше – это был единственный способ выразить взаимное уважение. Найти место головам, еще куда ни шло, а самым трудным оказалось разместить наши руки. Они были стиснуты между нашими и чужими туловищами так, что нельзя было ими пошевелить. Стоило чуть двинуть рукой, и ты натыкался на другую, хозяин мог подумать все, что угодно.

Неожиданно с багажной полки свалилось несколько «обезьян».

– Ой, сломал шею! – пронзительно вскричал кто-то. В вагоне переполох.

– Ты все время держишь голову, откинувши назад, не устал? – спросила она.

– Устал, – ответил я.

– Я тоже, – призналась она, больше не в силах держать ее в таком положении. Качнула ею сначала влево, потом вправо.

Моя шея тоже до того онемела, что я вынужден был возвратить ее в нормальное положение и по ее примеру покачать влево и вправо, чтобы расслабить мышцы.

– Хорошо? – спросила она потихоньку. Горячие маленькие руки обхватили мою поясницу.

– Можно, можно, – сказал я, смеясь.

Мне тоже очень хотелось обвить ее талию своими руками. Они от плеч до локтей были так плотно сжаты, что уже затекли. Но я не осмелился на это. Как будто существовал нерушимый священный обет, который сдерживал меня. Казалось, если я нарушу его, то случится беда.

– У тебя нет рук? – спросила она с насмешкой.

Я, не долго думая, услышав слова поощрения, правда, чуть поколебавшись, обхватил ее талию своими руками.

Теперь наши лица снова сблизились, груди соединились, каждый обнял другого как близкие влюбленные.

Ее талия такая хрупкая! Такая мягкая!

– Вот так намного лучше.

– Да, намного лучше.

Ее облик был такой целомудренный, такой непосредственный и добрый, что я проклинал себя за то, что позволил себе подумать о ней недоброе.

Потом она разговорилась, рассказала о себе. Оказалось, что она ученица средней женской школы г. Харбина, ее отец и мать – военные. Единственная в семье дочь, она от рождения была любимой, изнеженной.

– Я тайно убежала из дома, оставила только записку, в которой сообщила папе и маме, что уехала в Пекин. Я с малых лет жила и выросла в Пекине у бабушки, дедушка и бабушка горячо любят меня! Когда я неожиданно явлюсь к ним, они будут рады до смерти!..

Она как будто снова почувствовала себя маленькой девочкой, как будто сделала меня своим старшим братом, как будто знакомство между нами началось не сейчас, а уже давно. Она не стесняясь положила голову мне на плечо, приставив губы к моему уху, без умолку говорила и говорила.

– Когда мы приедем в Пекин, ты вместе со мной тоже будешь жить у моей бабушки, ладно? Я скажу дедушке и бабушке, что ты мой соученик, они непременно тепло примут тебя! Пекин я знаю отлично, побывала во всех его уголках! Я свожу тебя на экскурсию в Военный музей, побываем в Историческом музее, сходим в Бадалин, Сяншань…

Она была прекрасна!

В душе я благодарил тех людей, которые во время посадки в вагон невольно свели нас вместе.

Поездка по железной дороге во время великого шествия оставила у меня тяжелое впечатление: кроме тесноты, была еще и жажда. От начала до конца пути я ни разу не видел в вагоне проводника. Никто не позаботился о том, чтобы обеспечить водой хунвэйбинов, отправлявшихся в столицу на прием-смотр «Бунт – дело правое», проводившийся председателем Мао. Не было никакой возможности добыть воду. Даже в сливном бачке туалета не было ни капли воды. Туалеты всех вагонов не работали, а находчивые люди, запершись в них изнутри, создали себе персональные кабинеты. Когда прибывали на станции, никто не объявлял их названия. На всем пути, как на малых, так и на больших станциях не продавали ничего съестного. Как будто хунвэйбины – это хунхузы, грабители. Не продавали даже эскимо на палочке. Казалось, они все сговорились уморить жаждой эту партию хунвэйбинов. На некоторых станциях были водопроводные краны, но из вагонов выскакивали, чтобы утолить жажду, лишь те хунвэйбины, которые находились вблизи от дверей. Столпившиеся у таких кранов люди наперебой подставляли рот под кран, хватали несколько глотков воды и торопливо убегали назад. Те, кто находился вдали от выхода, тоже хотели бы сойти, да не решались. Потому что сойти-то сойдешь, а вот удастся ли подняться в вагон снова – это было крайне сомнительно.

Я и она, прилипнув друг к другу, стояли в проходе вагона, не помышляли разъединяться. Только через окно смотрели на тех, кто выпрыгивал из вагона. Они, как куры, выращенные в инкубаторе, полуприседали, разминали шеи, проталкивались к открытому водопроводному крану, прикладывались к нему ртом и с шумом втягивали воздух, облизывая его губами.

Глубокой ночью мы приехали на станцию Чанчунь. Несколько сот человек, одетых в военную форму без знаков различия, с повязками хунвэйбинов шириной в половину чи на рукавах, четкой шеренгой выстроились на перроне вокзала. В руках – большие дубинки, на головах – ивовые каски, вид воинственный. Кроме того, на перроне стояла громкоговорящая радиовещательная машина. Через мегафон внушительный мужской голос вещал: «Мы – бойцы Чанчуньской коммуны! Со вчерашнего дня мы взяли под свой контроль железнодорожную станцию. Сейчас вы должны прояснить ситуацию, объяснить, кто вы такие: «небесные» или «земные».

Было очевидно, что если мы, едущие в поезде люди, ошибемся с ответом, то нечего и думать, чтобы наш поезд пропустили через станцию Чанчунь.

Однако в поезде, похоже, ни один человек не знал, кто такие «небесные» и кто такие «земные». Это две ветви одной партии, или противостоящие друг другу партии, и на чьей стороне стоит Чанчуньская коммуна: на стороне «небесных» или на стороне «земных»? Слава Чанчуньской коммуны нам была известна давно. Они использовали единственную в провинции Цзилинь пожарную машину с лестницей, но не для тушения пожаров, а для захвата многоэтажного здания Высшей школы. Сцена борьбы, изображенная в газетах, была потрясающей. Говоря нынешним языком, потрясений и волнений было по горло. А в итоге обе стороны понесли урон, ни одна из них не добилась успеха, зато дорогостоящая пожарная