Четыре – число смерти - Натан Зутт

– Ну пожалуйста, – прошептала она. – Дайте мне пойти с вами.

Ветер нёс ей в лицо дым и дыхание мертвецов. Девочка последний раз коснулась жара, но тот был непреклонен. Отец и брат прогоняли её. Старшая дочь своей семьи всхлипнула, а потом кивнула. Она поклонилась костру. Отвернулась, закусила ребро здоровой ладони. Не глядя перед собой, зашагала в сторону аймака. Она остановилась у тела хищника, подняла с земли нож брата. Обтерла его о труп, спрятала за пояс. Солнце начало закатываться. Девочка подняла голову к холодному, пустому небу. Сжала сухие губы, покачала головой и продолжила путь. Её ноги медленно волочились по потрескавшейся земле, но шаг становился всё твёрже. Её губы начали шептать слова погребальной песни. Только боль в обожжённой руке позволяла девочке помнить о том, кто она и где находится. Девочка, которой отказали в праве войти в мир предков, теперь едва держалась на границе между миром живых и миром духов. Но вот перед её глазами появились первые юрты аймака, и мир живых заявил на неё свои права.

На земле лежали трупы, ржали беспокойные кони чужаков. Кто-то уже заходил в юрты, кто-то стоял на страже. Девочку заметил человек, так и не слезший с седла. Он был чуть старше её погибшего отца, страшно улыбался во весь рот и держал в руке жуткое, неправильное копьё. Вместо прямого и острого наконечника оно имело дурацкий, неправильно прямой крюк. Как таким можно сражаться, да ещё и сидя в седле, девочка не знала. Она сделала шаг назад. Мужчина свистнул, направив лошадь к ней. На мужчине был кожаный нагрудник, украшенный бронзовыми бляхами, и высокий бронзовый шлем с хвостом неизвестной девочке птицы. Он крикнул что-то на языке, которого она не знала. Он подъехал ближе, взмахнув своим неправильным копьём, и крюк коснулся шеи девочки. Мужчина мог бы пробить ей голову или плечо, но он лишь ухватил её, будто багром, и притянул к себе. Девочка послушалась. Мужчина рассмеялся и снова что-то сказал. Остальные чужаки не обращали на них никакого внимания. Кто-то добивал кинжалами раненых мужчин, кто-то затаскивал упирающихся женщин обратно в юрты, кто-то просто связывал пленниц. Мужчина вновь обратился к девочке, но уже на языке древнего врага – народа хунну.

– Ты меня понимаешь, дурёха? – сказал он.

Девочка улыбнулась и кивнула. Мужчина убрал копьё. Старшая дочь своей семьи хорошо знала, как добивать лошадей и как убивать их быстро. Она взмахнула нефритовым ножом, делая шаг в сторону и ускользая от копыт умирающего коня. Мужчина в седле вскрикнул, когда лошадь поднялась на дыбы, а из её рта вместо ржания раздался сдавленный, булькающий хрип. Потом лошадь завалилась на бок, придавив ногу чужака, и девочка бросилась к нему. Она успела несколько раз вонзить нефритовый нож в лицо мужчине, пока чья-то стрела не уронила её на землю. Девочка захлебнулась то ли стоном, то ли вскриком. Кто-то зажал ей рот, и девочка вцепилась в ладонь зубами. Она не отпускала её до тех пор, пока во рту не появился горячий, железный привкус. Кто-то наступил ей на руку и давил до тех пор, пока девочка не выпустила нож. Кто-то ударил её по лицу и потащил за волосы. Девочка услышала крик и узнала голос. Мать о чём-то просила на неизвестном девочке языке. Ей что-то отвечали.

Девочку забросили в юрту и разорвали одежду на груди. Кто-то цокнул языком, и чья-то рука коснулась её заострённой, вздёрнутой к небу груди. Кто-то провёл ладонью по бордовому соску, и девочка снова услышала крик. На этот раз снова кричала мать. Она подняла голову. Женщина, заплаканная и в разорванной одежде, стояла на коленях перед ней. Рядом стоял мужчина, в потрёпанном кожаном нагруднике и простой кожаной шапке. Он смеялся, облизывая кровь со своих пальцев. Девочка не знала, кому принадлежит кровь – ей самой или убитой ею лошади. Кровь шестилапого хищника и брата уже давно запеклась. Девочка повернула голову к матери и улыбнулась – изо рта её полилась кровь укушенного мужчины. Стоящий над матерью чужак показал девочке ладонь и вырванный оттуда кусок кожи. Он улыбался. Мать прижала к себе, зажала ей рот рукой и обломала стрелу. Девочка замычала, задёргалась, забила ногами по земляному полу юрты. Мать что-то шептала ей на ухо, что-то ласковое и нежное, но девочка забыла слова. Женщина, держащая её на руках, аккуратно ухватила торчащий из спины дочери наконечник железными щипцами и вытянула стрелу. Она бросила её в очаг, а потом принялась промывать рану. К мужчине, стоявшему рядом, обратился кто-то снаружи. Женщина затолкала в рот девочке небольшой липкий комок.

– Жуй, – шепнула мать на ухо. – Не глотай.

Девочка послушалась. Боль не уходила, но скорее становилась более тупой, тягучей и обволакивающей всё тело, а не сжигающей ладонь и плечо. Мужчина вышел из юрты. Мать уложила девочку на пол, заплакала, уронив лицо на ладони. Но та приподнялась на локтях, оглядывая юрту. Её младшие сёстры жались у лежаков, дрожа и размазывая слёзы. Девочка села. Пережёвывая вязкий комок во рту, она подняла обожжённую руку и несколько мгновений долго смотрела на неё. Попыталась сжать кулак, но это было слишком больно. Девочка заметила у лежака отцовский кинжал – старый, давно подаренный убитому брату в качестве игрушки. Другого оружия в юрте не было. Старшая дочь подошла к кинжалу, но когда наклонилась за ним – медленно и плавно, потому что её тело уже не могло себе позволить резких и быстрых движений, – рядом оказалась мать. Женщина развернула к себе дочь, и девочка заглянула в красные от слёз глаза матери.

– Спрячь, – зашептала женщина. – Убьёшь ещё одного, и тебя убьют. Ты этому понравилась, веди себя тихо. Жди момента.

Этот вошёл в юрту. Он улыбался, хотя на его лице появились свежие брызги крови. В руках он нёс ужасное копьё, ещё более странное, чем было у убитого девочкой всадника. Вместо наконечника его украшало гигантское, широкое лезвие. Он обратился к матери девочки на языке проклятых хунну:

– Будь гостеприимной, хозяйка. До утра отдохнём ещё у вас.

Мужчина был едва ли старше убитого брата девочки. Он прошёл мимо неё и матери, не сводя с раненой насмешливого взгляда. Он подошёл к младшим сёстрам, вытащил среднюю, вытер слёзы с её лица.

– Я заберу с собой одну, – сказал он матери, поднял лицо средней сестры. Провёл ладонью по щекам, затем надавил большим