Западный канон. Книги и школа всех времен - Хэролд Блум

Для большинства из нас это приемлемо, лишь если воспринимать старика не только как человека, но и как процесс. Вордсворт не останавливается на этом, упиваясь парадоксом – старик должен быть открыт Природе вне зависимости от того, будет он сознавать это или нет:

Пусть он будет свободен от горного одиночества;

Окружен – слышным, не слышным ли ему —

Приятным пением лесных птиц.

Немного у него радостей: если его глаза

Так долго были обречены глядеть в землю,

Что не без усилия наблюдают

Лик солнца на горизонте,

Всходящего или садящегося, так пусть хотя бы свет

Свободно входит в его усталые глазницы,

И пусть он садится, где и когда захочет —

Под деревьями или на травянистой

Обочине, и с птичками

Делит свою случайную пищу; и, наконец,

Как на глазах Природы он жил,

Так на глазах Природы пусть умрет!

В этом возвышенном и своеобразном фрагменте совершается переход от «Пусть он будет свободен» к «пусть умрет»; получается, что величайшая свобода – это свобода страдать и умирать под открытым небом. Задумавшись над этим выводом, испытываешь существенное потрясение – пока не воспринимаешь эту метафору, «глаза Природы», во всей ее полноте и мощи. Речь не идет об одном лишь солнце; метафора не может подлежать лишь чувственному восприятию, потому что слух старик утратил, а видит лишь землю под своими ногами. Казалось бы, превозносить волю старика – невозможно, но тем не менее Вордсворт именно это и делает, пусть даже воля эта проявляется только в том, что Нищий сам решает, где и когда ему отдыхать и есть. У раннего Вордсворта все это обдуманно: человеческое достоинство неразрушимо, воля тверда, глаза Природы смотрят на тебя с рождения до смерти. Не рискуя показаться сентиментальным, поэт доходит почти до жестокости в своем стремлении к естественному благочестию, которое граничит со сверхъестественным. Вордсвортову самобытность трудно переоценить: инаковость сознания поэта – вот главный образ этого стихотворения, и именно об этой инаковости я вот уже тридцать три года думаю всякий раз, когда мне на память приходит «Старый камберлендский нищий». В жутковатых стихах о старости Роберта Фроста и Уоллеса Стивенса – у Фроста, например, в «Зимней ночи старика», у Стивенса в «Длинных вялых строчках» – есть кое-что от Вордсвортовой инаковости, но нет всех ее отзвуков.

Большинство читателей знают «Разрушившийся дом», рассказ Вордсворта о Маргарет, по окончательной, исправленной редакции, которая стала первой книгой «Прогулки» (1814) – поэмы, в которой все, что не относится к бедной Маргарет, безжизненно и длинно. Вордсворт работал над «Разрушившимся домом» с 1797 года; лучшая его редакция – определенно та, что известна исследователям как «Рукопись D» (1798), теперь легко доступная и в оксфордской, и нортоновской антологиях английской литературы; этим текстом я и буду пользоваться. Главным почитателем этого стихотворения остается его первый поклонник, Сэмюэл Тэйлор Кольридж, желавший отделить его от «Прогулки», вернув тем самым к самостоятельному бытию как одно из прекраснейших стихотворений, написанных по-английски. «Разрушившийся дом» двести лет спустя остается неподражаемо красивым и почти невыносимо пронзительным. В англо-американском литературоведении материалистского и новоистористского разлива – странной смеси Маркса и Фуко – нынче модно клеймить Вордсворта за то, что он, в юности выступавший в поддержку Французской революции, впоследствии утратил политическую сознательность. К 1797 году Вордсворт преодолел затяжной идейный и душевный кризис и перестал призывать в своих стихах к политическому излечению социальных язв. «Старый камберлендский нищий», «Разрушившийся дом», «Майкл» и другие стихотворения Вордсворта, в которых описываются страдания представителей низших классов английского общества, – это шедевры сострадания и глубокого чувства, и лишь верхогляд-идеолог забракует их на политических основаниях. Новому племени академических моралистов следует поразмыслить над тем, как относились к Вордсвортовым стихам Шелли, который по политическим взглядам был Троцким своего времени, и радикалы вроде Хэзлитта и Китса. Шелли, Хэзлитт и Китс превосходно сознавали, что гений Вордсворта чудесно учит сочувствию попавшим в любую беду. Умей наши академические комиссары читать, Вордсворт мог бы сделать их человечнее, в чем и состоит великая задача его стихотворений вроде «Разрушившегося дома».

Историю Маргарет рассказывает Вордсворту старый коробейник, друг поэта, там, где стоит разрушившийся дом: «четыре голые стены / Глядели друг на друга», тут же «одичавший садик». Однажды служивший домом Маргарет, ее мужу Роберту и двоим их маленьким детям, он пришел в запустение. Путник (так он называется в «Прогулке», так я буду называть его и здесь) скорбит на развалинах о личной утрате – они с Маргарет любили друг друга, как отец с дочерью. Остановившись напиться воды у бывшего ключа Маргарет, Путник прямо обращается к своей утрате:

Когда я остановился напиться,

Паутина свисала к самой воде,

А на мокром и скользком камне лежал

Бесполезный обломок деревянного ковша.

И сердце мое сжалось.

Сильная, но стоически сдержанная печаль уступает место живописному изъявлению отцовского горя, по своим достоинству и накалу вполне библейскому, как и подобает Путнику, фигуре патриархальной. (Слово «патриархальный» в наших университетах сейчас воспринимается так негативно, что я спешу пояснить, что употребляю его в контексте того, что в иудейской традиции называется «поучениями отцов», в особенности Авраама и Иакова.) Мы слышим разом и плач по Маргарет, и славословия ей:

Бывали дни,

Когда я не мог пройти этой дорогой, чтобы она,

Та, кто жила в этих стенах, при моем появлении

Не приветствовала бы меня, как дочь, и я любил ее

Как свое дитя. Ах, сэр, хорошие люди умирают первыми,

А те, чьи сердца сухи, как летняя пыль,

Живут два века. Множество прохожих

Радовались милому личику бедной Маргарет,

Когда та давала им освежиться водой

Из этого забытого ключа, и каждый, кто приходил,

Как будто был желанный гость, и каждый, кто уходил,

Как будто ею был любим. Она мертва,

Червь на ее щеке, и эта бедная лачуга,

Лишенная наряда из цветов,

Из роз и шиповника, отдает ветрам

Холодную голую стену, заросшую

Сорняками и буйным пыреем. Она мертва,

И крапива гниет, и гадюки греются на солнце

Там, где мы сидели с нею вдвоем, и она давала

Ребенку грудь. Неподкованный жеребчик,

Приблудная телка и осел гончара

Теперь укрываются за стеной с трубой,

Где я смотрел, как горит ее вечерний очаг,

Через окно бросая на дорогу

Свой веселый свет. Простите меня, сэр,

Но я часто задумываюсь, глядя на этот дом,

Как на картину, пока мой здравый ум

Не тонет, уступив глупой скорби.

У Вордсворта хватает величавых, пробирающих до глубины души стихов, но немногие звучат так сурово, как эти:

Ах, сэр, хорошие люди умирают первыми,

А те, чьи сердца сухи, как летняя пыль,

Живут два века.

Эти строки врезались в память Шелли и стали эпиграфом к его длинному стихотворению «Аластор»[318] – скрыто обернувшись против самого Вордсворта, поэтического отца Шелли. В «Разрушившемся доме» они служат эпитафией Маргарет, безвременно умирающей от своей добродетели, от мощи своей надежды: это лучшая ее черта, она питается ее памятью о добродетели, о том, как они с мужем и детьми жили, пока не случилось несчастье.

Неурожаи, экономика военного времени, нужда, отчаяние гонят мужа Маргарет из дома, и ее неизменная воля к надежде на его возвращение делается страстью, разрушающей ее саму и ее хозяйство. Во всей западной