Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

расчерченный квадрат с буквами, тихая речь мельчайших стуков. Заключенные научились ударять в стену косточкой согнутого пальца, встав спиной к окну, не спуская глаз с глазка, слыша войлочные туфли жандарма в коридоре, шорох его рукава у закрытых дверей. Стены тюрем на Петропавловском островке, которые теперь рассыпаются, – памятник величайших человеческих страданий и прилежной мысли, которая сквозь камень прижимало свои тишайшие уста прямо к чужому сердцу, доверяло ему и пополняло освежающим чувством, музыкой своего неуловимого разговора. Каховский не мог не слышать, как зло и несправедливо судили в их кругу о княжне Пестель. Как раздосадован был Рылеев его предложениями, как благонравный Трубецкой стучал кулаком по столу при самом звучании этого имени: «Он бредит. Пестель бредит».

Каховский успел узнать своих друзей по болтовне, за которой никогда не следовало дело. Между ними и им легло столько ночей, когда договаривались до последних предпосылок революции – и сколько трудовых будней, к которым ночное красноречие не имело ни малейшего отношения. Революционная фраза стала хорошим тоном аристократического кружка: как дым табаку, как крепкий горячий чай в третьем часу ночи. После сходки лакей проветривал и подметал комнату, – и страшные слова вылетели все вместе с чадом и окурками. Общество никого не стесняло. Трубецкой мог сделать блестящую карьеру, а Пущин – бросить ее и стать мелким чиновником в суде, чтобы там, на месте, бороться со взятками и злоупотреблениями – это было их частное дело. Встречи друзей даже приобрели особенную прелесть от полной их противоположности. Энтузиазм ни к чему не обязывал, смывая грязь с души. Чем больше расходились, тем больше иронической нежности вносили в эти отношения. Декабристам было не к спеху с революцией, они могли ждать, но Каховский ждать не мог.

Рылеев раз и навсегда запретил им говорить с остальными членами общества об его ближайшей задаче, о цареубийстве. Каховский соглашался: конечно, заговорщик должен скрываться перед посторонними, но почему же все остальные болтали и никто в этом отношении не стеснялся? Возили сплетни из придворных кругов, рассказывали о новых скандальных историях, порочили царя и его правительство вкривь и вкось, и только он один должен был боятся? Каховский ревниво прислушивался к резким выпадам своих друзей против Александра. Нет, не осторожность удерживала их от этой откровенности. Они попросту ничего не знали о его разговоре с Рылеевым. Они ощупью бродили вокруг, почти дотрагиваясь до его тайны, чуть не натыкаясь на нее впотьмах. Еще другое. Принимая его, Рылеев прямо назвал цель общества: истребление всей царствующей фамилии и введения Правления Народного. Каховский же, присоединяя новых членов, ни в коем случае не должен был говорить им об этой цели. Как же? Ведь он втягивал в заговор своих лучших друзей, чувствовал себя ответственным за их будущее. Тревога не оставляла его до конца.

«Господа, не погубите лейб-гренадеров нерешительностью». Каховский думал дальше. Почему же эти люди, рисковавшие жизнью для общества, не должны были знать правду? А он, рисковавший больше всех, – разве он действительно знал эту правду? По разговорам друзей было трудно что-нибудь проверить. У каждого своя точка зрения, свои планы… Разноголосия и спор по всякому вопросу. «Может быть, – успокаивал себя Каховский, – эти рядовые члены такие же пешки, как и я сам? В Петербурге есть высшая отрасль, есть верховная дума. Нужно увидеть, узнать диктаторов, услышать от них самих, какими силами, где и когда будет произведен переворот и что станется с Россией после него…»

Как понятен острый интерес Каховского к этому «потом». Во-первых, желание вырваться из неизвестности. Знать определенно: за что идешь на виселицу? Во-вторых, отстранить от себя призрак какой-то неминуемой гибели, наводимой на Каховского уклончивым разговором Рылеева; когда офицер не хочет сказать солдату утром перед боем, куда ему идти обедать и спать после сражения. Когда на все вопросы о завтрашнем дне начальник отмалчивается или отвечает небрежно, явно не допуская возможности никакого завтра, – он этим разлагает волю своего подчиненного. «Что тебе до вечера? Что до завтрашнего дня? Доживи до них, тогда поговорим». Вместо точных сроков, вместо краткой дислокации, Рылеев старается размягчить чувства. Он умащивает Каховского, ласкает его и нежит, как жертвенного барашка. Вся история, все ее страницы служат для каждодневных иллюстраций. Воображение разожжено, голова кружится от высоких сравнений, душа пухнет от этой сладкой дурманящей пищи. Но Каховский не романтик, не поэт и не артист, хотя и говорит о себе в письме к Николаю: «Мы в молодости больше управляемся сердцем, чем рассудком». Это верно, но чувства его зажигались иначе и другим огнем, чем у его товарищей, людей пушкинской эпохи, с которыми навсегда отгорел, уже перешедший за свою золотую половину, ясный эпический день дворянской культуры. Он шел из разоренного дворянского гнезда, из затоптанного мелкого землевладельца. Целесообразность и польза толкали его на покушение гораздо больше, чем примеры античной доблести.

Каховский пробует даже доторговаться с Рылеевым о политической цене своей жертвы: «Идти убить царя – мудреного ничего нет, и всех зарезать не штука, но, низвергнувши правление, надо иметь возможность поставить другое. Мной хотят воспользоваться как орудием». Эта мысль еще за порогом сознания. А за ней уже ползет другая, тоже пока без лица и прескверная: «Они собираются играть Россией, как играют мной». Кучка князей, захватив власть, начнет хозяйничать по-своему в стране. Вот откуда отвращение Каховского к крупнейшей и единственной революционной мысли, перенятой Рылеевым у Пестеля, – мысли о Временном правлении, вышедшем из восстания и захватившем власть, под защитой которой собирается великий собор от всех сословий. Каховский боялся, что революционная диктатура обернется диктатурой придворной, среди которой он задыхался уже теперь, до переворота.

«Правление может назначить число депутатов, но каких именно, богатых или бедных, оно в сем распоряжаться не может». Вероятно, Каховский сделался бы горячим защитником Временного правления, на сто лет опередившего свое время, если бы слышал, с каким бешенством его благонамеренные друзья нападали за него на якобинца и еретика Пестеля. Стараясь составить собственное мнение, Каховский достает и зачитывает том Лафайета, доводит Рылеева до отчаяния своей косностью: «Он не соглашался… а, напротив, представлял, что Общество все должно сделать для блага отечества, но ничего не брать на себя». Маленький клубок сомнений и разногласий катится дальше, к нему прилипают оброненные слова, недомолвки, взгляды, интонации. Клубок вырастает в гору. Гора эта обрушилась уже в Петропавловской крепости и раздавила Рылеева. Но об этом потом.

Любопытство Каховского начинает мучить его друзей. Он преследует их назойливыми, упрямыми, однообразными вопросами: «Кто члены общества, как их зовут, есть ли среди них люди с