Девочка на шаре (сборник) - Вадим Иванович Фадин

Тем не менее на дрессировочной площадке охрану вещи нам предстояло отработать по обычной программе. Я, посмеиваясь, говорил инструкторам, что это излишне; они не послушались – и напрасно.

Привязав Тиба, я положил перед ним свою сумку – близко перед носом, но так, чтобы он не мог её достать, – а сам отошёл назад, за двухметровый щит – барьер для прыжков: собака не должна была меня видеть. Но и я не видел ничего.

По сценарию «воровка» – девушка – инструктор – должна была на ходу, будто бы гуляючи мимо, внезапно схватить мою сумку, а собака – поднять тревогу. Чтобы Тибу, когда он рванётся на неё, не было больно, я привязал его не за ошейник, а за кожаную шлейку, туго обтягивающую ремнями всё тело. Инструктор «пошла на дело», а я спокойно сидел за своим щитом, когда вдруг услышал, на фоне краткого злобного рыка, истошный женский вопль. Выскочив из укрытия, я увидел клочья ремней на снегу, поодаль – девушку, схватившуюся за сердце, и Тибула, спокойно лежащего животом на сумке. Он вышел из новой шлейки, как из бумажной.

В следующий раз он начудил, когда мы отрабатывали задержание преступника. Сценарий был таков: «бандит» убегает, я кричу: «Фас!» – и собака, нагнав, хватает его за руку и треплет, пока не подоспею я. Потом я командую: «Руки вверх!» – задержанный подчиняется, а собака, сев рядом, следит, чтобы тот не пошевелился. «Бандит» же, полный преступных замыслов, вдруг опускает руки и бросается на меня – тут пёс должен схватить его уже безо всякой команды. В первый раз у нас всё так и прошло, а во второй – я, спуская Тиба, не оставил поводок в руке, как раньше, а, по примеру других, бросил на снег: мне всё равно потом нужно было сюда возвращаться. И вот – команда, пёс кинулся за убегающим инструктором, я побежал, чуть медленнее, за ним, и тут Тиб, вдруг сообразив, что на земле осталась его собственная сбруя, помчался назад, схватил её в зубы и снова бросился догонять свою жертву – догнал, схватил и так далее, всё как положено. Зрители хохотали до упаду.

И вот этот собственник совершенно не был жадным.

О том, что он мог отдать свою игрушку какому – нибудь малышу, нечего и говорить: отдавал – и не раз. Лучше рассказать об его отношении к еде.

То, как ест человек, говорит много не только о его воспитанности, но и о характере (вряд ли, например, окажется милым и тактичным человек, громко чавкающий и рыгающий за столом). То же можно сказать и о животных. Посмотрите, как хищно вгрызаются в еду кошки – и у вас пропадёт представление о них как о мягких игрушках. Тогда же станет понятнее, отчего они привязываются к дому сильнее, нежели к хозяину.

Впрочем, всем пора бы усвоить, что хозяином часто оказывается не тот, кто даёт пищу, а тот, кто – отнимает. Только не стоит делиться этим наблюдением с собаками. У них если и дозволено отнимать, то – чтобы заменить кусок на больший или на лучший. Мой ротвейлер этого не понимал, и дело кончилось плохо; постаравшись учесть это при воспитании Тибула, я, наверно, перестарался, потому что тот лучше меня знал, что к чему.

В числе прочего следовало внушить ему, что у хозяина и в голове не бывает что – либо у него отнимать, особенно – еду. Для этого, посоветовал кто – то, при кормёжке надо то и дело опускать руки в собачью посуду; вняв совету, мы с Анной, когда Тибул ел, время от времени, продемонстрировав ему какой – нибудь вкусный кусочек, клали его в миску, перемешивая с остальным её содержимым; щенок согласился на это, можно сказать, без слов и не мешал нашим манипуляциям. Трудности назревали – в другом, с другим – со вкусными кусочками: мясо – где было его взять? С продовольствием становилось всё хуже, и я, бывало, к зиме, к обещанному голоду, паниковал: человек может продержаться до весны и на крупах – но как быть с собаками? К счастью, клуб служебного собаководства оказался на высоте, и на дрессировочной площадке по выходным раз в неделю или в месяц, не помню, мясокомбинат стал продавать отходы – хрящи, кости… Мелко потом нарубленные, накрошенные мясные кусочки (для удобства назовём их фаршем) можно было смешивать с кашей или с мелко же нашинкованной капустой – это была, пожалуй, неплохая еда, но если кашу псу, хочешь не хочешь, приходилось съедать всю, то с овощным вариантом обстояло хуже: Тибул проявлял чудеса ловкости, ухитряясь, не съев ни кусочка капусты, выбрать из миски весь, до крошки, фарш.

Он и вообще ел аккуратно, бесшумно – хоть сажай его за свой стол. К слову: мало того, что ему, конечно, ничего не давали со стола, но пёс будто бы и сам не видел наших трапез: когда мы ели, он безучастно лежал поодаль, где – нибудь в дверях. Потом ему, конечно, перепадал вкусный кусочек – но нет, он его не выпрашивал. В последние годы Тибул, правда, позволял себе приблизиться и вплотную, но выглядело это так: он садился рядом со мной, но – спиной к столу, чтобы я мог обнять его левой рукой, и не двигался, будто бы безразличный к человечьей еде, до тех пор, пока наш ужин или обед не кончался.

Самое интересное было, всё же, не в этом. Еду Тибулу подогревали, иной раз – слишком, и тогда, так как собак нельзя кормить горячим, ему приходилось ждать, пока еда не остынет: проходило какое – то время, я или Анна, попробовав рукой, наконец разрешали… Это неожиданно привело к тому, что пёс вообще перестал брать что – либо из собственной тарелки без позволения: в один прекрасный вечер, будто бы дав ему поесть и отвлёкшись на свои дела, мы вдруг нашли Тибула лежащим возле полной миски: он ждал разрешения. С тех пор так и повелось: мало было подать еду – нет, потом приходилось ещё и позволять это съесть. Тут уже не действовали никакие уговоры и объяснения: он установил для себя правило и не собирался его нарушать.

Особо надо упомянуть лакомства. Пёс получал их только за дело, как награду – за исключением кости,