Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

ещё более выражено. Фома при жизни совершил мало чудес достойных святого, поэтому процесс его канонизации основывался главным образом на его теологических трудах[850]. Канонизированные в 1317 и 1323 годах соответственно, эти два святых положили начало новому направлению, которое по словам Андре Воше «приблизило studium к sanctitas, сделав его одним из составных элементов»[851].

Неслучайно, что это направление зародилось во время понтификата близкого союзника Роберта, Иоанна XXII, и что его первыми двумя представителями были святые, тесно связанные с неаполитанским двором. Корневая концепция королевской мудрости и святой мудрости была одинаковой и развивалась многими из тех же учёных, которые путешествовали между Неаполем и Авиньоном. Параллели распространялись даже на визуальное представление. Самым известным изображением Фомы Аквинского является фреска Апофеоз христианской мудрости во флорентийской церкви Санта-Мария-Новелла, подчеркивающая связь между мудростью и добродетелью (Илл. 13). На фреске Фома изображен восседающим на троне, с парящими над ним семью олицетворениями добродетелей; у его ног находятся аллегорические изображения семи свободных искусств и семи богословских наук, попирающих ногами сторонников еретических заблуждений[852]. На заглавном листе Анжуйской библии красуется полностраничная миниатюра с изображением короля Роберта и подписью Rex Robertus, rex expertus in omni scientia (Король Роберт, король, сведущий во всех науках)» (Илл. 14). На миниатюре король также восседает на троне, благословляемый, «парящими» над ним, Христом и Девой Марией и окруженный восемью аллегорическими фигурами, попирающими ногами своих противников. Учитывая подпись к миниатюре, можно было бы ожидать, что эти аллегорические фигуры представляют собой семь свободных искусств, но вместо этого они являются восемью персонифицированными добродетелями, попирающими семь пороков и самого дьявола. Напротив, на внушительной гробнице короля Роберт изображён не в окружении добродетелей, как могло бы показаться более уместным, а в окружении семи свободных искусств (Илл. 6). В совокупности эти изображения мудрого короля как и фреска с Фомой Аквинским говорили о том, что мудрость основанная на учености, связанная с добродетелью, побеждающая порок и дарующая величие, есть одновременно мудрость святая и мирская. И если Роберт был святым в обладании мудростью, то в её распространении он был подобен священнику. Ремиджио де Джиролами, имея в виду его проповеди, называл Роберта «царём-священником», а на миниатюре из Анжуйской библии король изображен в образе мудрого Экклезиаста, который подняв палец наставляет собравшихся (Илл. 15).

Король добродетелей или женоподобный скупец?

Хотя король и был подобен святому и священнику, он, тем не менее, осуществлял верховную власть в светской сфере. Здесь святая мудрость была его особой прерогативой, а для его сторонников она была не только желанной королевской добродетелью, но и источником всех остальных. Как теология была для средневековых учёных «царицей наук», так и мудрость представлялась сторонниками Роберта царицей добродетелей, источником его благочестия, справедливости и благоразумия. Бартоломео да Капуа, например, в своей проповеди подразумевал, что роль Роберта как поборника и верного сына Церкви была связана с его мудростью. Приведённая им цитата из Песни Песней 3:11: «посмотрите на царя Соломона в венце, которым увенчала его мать», буквально относится к коронации самого Роберта; ибо если он был вторым Соломоном «в силу своей мудрости», то матерью, которая его короновала, была «святая мать Церковь или высший понтифик, который находится в Церкви, и Церковь в нём»[853]. Гульельмо да Сарцано подчеркивал, что мудрость сделала короля достойным взять на себя роль благочестивого защитника Церкви: «Такой царь, обладающий всеми благами, подобен новому Иисусу Навину, несущему перед собой ковчег Божий, то есть Святой Престол, подобно тому, кому доверены его защита и опека; он покорит Иерихон, то есть злобное сообщество мятежников и неверных, своей всеобъемлющей мудростью и силой»[854]. Что касается правосудия, то Бартоломео да Капуа подчёркивал, что его надлежащее исполнение требует глубокого знания закона: «справедливый человек размышляет о слове закона беспристрастно и взвешенно, и его знание приносит большую пользу»[855]. По словам Франциска де Мейронна справедливое отправление правосудие требовало не только познаний, но и мудрости. «Справедливое правосудие — есть главная добродетель правителя», — признавал он, вторя классическому восхвалению королевской справедливости, но «никто не может установить оптимальный закон не обладая мудростью»[856]. Сам Роберт как уже отмечалось в Главе 4, регулярно связывал мудрость со справедливостью, которая требовала «интеллектуальной и теоретической концепции», «практической мудрости, применяемой и связанной с правосудием».

Франциск де Мейронн, один из немногих придворных, восхвалявших королевское благоразумие, также приписывал его, как и справедливость, мудрости: «Человек правит хорошо, когда направляет своих подданных в соответствии со здравым смыслом, но это благоразумие, а не мудрость. Благоразумие же является неотъемлемой частью мудрости, и, следовательно, без неё невозможна»[857]. Роберт же утверждал, что добродетели, даруемые благоразумием (тщательное размышление, предусмотрительность и разумные действия) происходят из мудрости: «Мудрость Божия не смешивает, а различает и упорядочивает различные вещи. И это неоспоримо, ибо сила без упорядочивающей мудрости была бы необузданной, а благоволение без упорядочивающей мудрости было бы нелепым». Примером этой мудрости для Роберта был упомянутый в проповедях перед послами Иосиф Прекрасный, чья «мудрость и благоразумие» позволяли ему заботиться о своём народе[858].

Даже предназначение стать императором, к исполнению которого некоторые сторонники призывали Роберта, ассоциировалось именно с его мудростью. Так, Ремиджо де Джиролами в проповеди сказал, что титул Роберта как короля Иерусалима ставит его вровень с Давидом, поскольку он также был утверждён царём на горе Сион, а под Сионом здесь следует понимать просвещённую мудрость[859]. И если Роберт был ещё одним Давидом, избранным Богом царём своего святого города, то это было только благодаря его мудрости. Ассоциация проведённая Ремиджо, несомненно, была вдохновлена ​​отрывком из Книги Сираха 24:15, где олицетворённая Мудрость провозглашает: «И так я утвердилась на Сионе, и в освящённом городе  Иерусалиме моя власть».

В итоге мудрость, и это может объяснять её отождествление с источником всякой добродетели, образует мост между разумом Бога и миром людей. Поэтому ей было суждено обрести своё пристанище в человеке, который, находясь на вершине человеческого общества, являлся связующим звеном между установленным Богом порядком и порядком земного управления. Франциск де Мейронн утверждал: «Как Бог познаёт своё творение посредством того же акта мудрости, посредством которого он постигает свою собственную сущность, так и государи управляют миром людей посредством того же акта мудрости, посредством которого они постигают высший мир». Государи обладают этим габитусом, или внутренней способностью к мудрости, не формально, как Бог, а по аналогии. Мудрый король не является Богом, но Его посланником для управления людьми[860]. Из всего вышесказанного Франциск делает вывод: «Бог предопределил, чтобы королём был тот, кто мудрее всех»[861].

Сам Роберт также, хотя и менее выразительно, подчёркивал особую связь между королевской властью и мудростью. «Мудрость связана с королевским совершенством благодаря честности и достоинству королевской власти», — утверждал он и перечислял другие, проистекающие из неё, королевские добродетели существующие на благо его народа.