Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша - Аркадий Викторович Белинков

Обеспокоенный судьбой любимого героя, поэта, Олеша хочет немножко перевоспитать его, показав на примере Ивана Бабичева, к каким тяжелым последствиям может иногда привести крайний индивидуализм.

Без надежды на перевоспитательный эффект показывает писатель Андрею Бабичеву его двойника.

Да-а… Рядом со своим двойником Андрей Бабичев вроде бы и не толстяк, а щенок. Вот именно. Что Андрей Бабичев! Ну, поет человек по утрам в клозете. Ну, и что? А вот двойник — Володя Макаров — в клозете не поет. Не такой он человек, чтобы петь и вообще предаваться упаднической лирике. Куда Бабичеву с его пением и дворянской родинкой! У него еще остались хоть какие-то не изжитые до конца человеческие черты и кричащие противоречия. А бывают случаи, когда ему вдруг ударяет в голову самый настоящий тонкий интеллектуализм! Понимаете? В такую минуту он вдруг совершенно безо всякой подготовки может спросить: «Кто такая Иокаста?» Понимаете? Несравненно более высокую ступень представляет собой молодое поколение, высовывающееся из-за спины Андрея Бабичева в лице Володи Макарова, футболиста.

Володя Макаров, футболист, представляющий несравненно более высокую ступень, поучает Андрея Бабичева и посмеивается над ним: «…ты слабенький, обидеть тебя легко… — пошучивает он, — доверчивый… Добрый… у тебя работа такая, настраивает на чувствительность: фрукты, травки, пчелки, телята и всякое такое», «…слюнтяй…» Вот так. «А я человек индустриальный». «Я человек-машина… Я превратился в машину… Я хочу быть машиной… буду машиной…» И становится. Бесчувственной, бессмысленной машиной. «Чем я хуже ее? Мы же ее выдумали, создали, а она оказалась куда свирепее нас… Хочу и я быть таким…» И становится.

Эта машина задает себе выдуманные, надуманные испытания на выносливость и сокрушительно выдерживает их. Торжество машины не омрачается тем, что испытание нелепо. Такой герой был осмеян за полвека до Юрия Олеши. «Воля» Макарова разительно напоминает «железную волю» героя лесковской повести. И макаровские речи о том, что «через четыре года поженимся… Первый раз поцелуемся с ней, когда откроется твой «Четвертак»» и прочее, как цитата из речей и дел Пекторалиса входит в роман.

«…совершенно новый человек», как его называет Бабичев, или «я… уже новое поколение», как называет он себя сам, все понимает. Он еще и в глаза не видал Кавалерова, а уже все понял. Он говорит про Кавалерова: «хитрованец», «вшей напустит», про Ивана Бабичева: «дешевка… и шарлатан». Наконец «Эдисон нового века» сделал то, что Андрей Бабичев, пожалуй, и в мыслях не имел, а Кавалеров о чем лишь смутно догадывался: он совершил социально-психологическую поляризацию героев и устроил два враждебных лагеря: объединил Кавалерова с Иваном и противопоставил им группу Бабичева.

И в романе сказано без обиняков: «Весь лагерь». Не брат Андрей Петрович против своего брата Ивана Петровича, а политическое слово из газетного набора: «лагерь».

Два лагеря сталкиваются так.

«— Стой! — воскликнул во весь голос человек. — Стой, комиссар!.. Брат… Почему ты ездишь в автомобиле, а я хожу пешком. Открой дверцу, отодвинься, впусти меня. Мне тоже не подобает ходить пешком. Ты вождь, но я вождь также…

И стащил его брат Андрей с высоты… и швырнул милиционеру».

Во втором романе Олеши, как и в первом, два лагеря, и, как в первом, задан роковой вопрос: «Против кого воюешь?»

Писателя не очень интересует бытовой конфликт. Он обобщает, увеличивает конфликт до размеров мифа. Космогонические катаклизмы и эсхатологические катастрофы сотрясают роман, «…конец эпохи…» «…погибающая эпоха…» «…новая эпоха…» «…расплата за эпоху…» «…борьба эпох…» «…старый мир…» «…новый мир…» «…наступает тьма, жизнь не вернется…» «…гибель и смерть…» И спор братьев писатель превращает в поединок эпох.

Поединок сделан с подчеркнутой эпичностью, в ритмике библейского стиха, с инверсиями и синтаксисом Библии, с характерным и традиционным полисиндетоном эпоса: «И будто выбежал из толпы с тротуара его брат Иван…» «И ничего не оставалось шоферу…» «И все смолкло» «И стащил его брат Андрей с высоты…» А в словах «брат», «вождь», «…он вознесся над толпой…» явственно слышится голос священного писания.

Но миф снижен пародией:

«И стащил его брат Андрей с высоты, схватил за штаны на животе жменей. Так он и швырнул его милиционеру.

— В ГПУ! — сказал он».

Библейское «Ад» снижено бытовым синонимом «ГПУ».

Все это построения эпоса, мифа. Все это нужно для предельного противопоставления явлений: самое страшное воплощение власти и самый слабый ее подданный.

В роман вводятся мотивы легенд, эпосов, бродячих сюжетов. Писатель повторяет ситуацию многочисленных сказаний, уподобляя своего героя дьяволу. «Гость удалился… и тотчас же будто обнаружилось, что портвейн во всех бутылках, стоявших на пиршественном столе, превратился в воду». Это очень близко к эпизоду из «Фауста» («Погреб Ауэрбаха в Лейпциге», «Фауст»), но как снижен бес! Это не поражающий воображение бес легенд и трагедий, яркая личность! Куда там, это — так, хромой бес Гевары, Лесажа, сологубовский мелкий бес…

Роман аллегоричен, многозначителен. В нем все время одно уподобляется другому, но в уменьшенном или увеличенном виде. Бытовой факт лишь метонимия истории и социологии. Кавалерова выгнали из дома Бабичева. Можете быть уверены, что через несколько страниц это будет возведено в высокий социальный чин. Проходит несколько страниц. Читаем: «Вас выгнали?.. Вы расплату за себя можете соединить с расплатой за эпоху…»

«…не столкновение людей, а столкновение идей»[169] видит писатель в своем произведении.

Обобщенность, типизированность, абстрактность, мифологичность романа вызваны тем, что в нем происходит ничем не омраченное столкновение идей.

«Великий кондитер, колбасник и повар» Андрей Петрович Бабичев не удовлетворил современников в качестве образца.

Еще решительнее был отвергнут Николай Кавалеров, поэт.

И тогда оказалось, что в романе нет главного: борьбы положительного и отрицательного героев и победы положительного.

Роман получился сложней, значительней и противоречивей, чем, по-видимому, думал сам автор. Это произошло из-за несколько необычного (по крайней мере для той литературы, в которой существовал Олеша) обстоятельства: из-за того, что писатель надеялся, будто ему не придется решать, кто положительный, а кто отрицательный герой. Но как только рукопись стала книгой, то есть как только судьбу ее перестал решать автор, а стали решать другие люди, оказалось, что самое главное — это именно спор о том, кто хороший и кто плохой, и что спор должен быть решен победой хорошего. В социологической теореме, которую время задало писателю, требовалось доказать, что один герой (Кавалеров) плох, а другой — (Бабичев) хорош.

Но тогда еще Олеша не мог просто взять и доказать. (Он еще был молод.) А вместе с тем если бы он так сделал, то спор разрешился бы с такой простотой, что было