Полет. История одного путешествия - Гайто Иванович Газданов

колесами; за столиком сидела дактилографистка с красивым, но деревянно неподвижным лицом и черным accroche-coeur’ом[90] на лбу, необыкновенно почему-то неуместным. Вирджиния даже не поднялась в контору, которая находилась на втором этаже, и сказала, что вернется к пяти часам. Володю встретил этот самый старательный француз, о котором говорил Николай, человек среднего роста, совершенно безличный; и даже голос у него был такой, что Вирджиния о нем сказала:

– Всякий раз, когда мне в телефон отвечает автомат: «Votre correspondant a changé de numero, veuillez consulter le nouvel annuaire»[91], – мне кажется, что я узнаю его голос, и мне хочется сказать: «Bonjour, M. Dumat, comment allez vous?»[92].

Он был убежден в необычайной важности своей работы и в ее чрезвычайной сложности. Почтительно и любезно улыбаясь, он долго излагал Володе самые простые вещи и о каждой из них говорил с увлечением и особенно торжественным языком, точно все это происходило в академии, а не в конторе.

– Видите ли, monsieur, эти досье распределены по номерам. Что такое классификация? – Володя посмотрел на него с любопытством. – Классификация, – продолжал monsieur Dumat, – veuillez consulter le nouvel annuaire, – вдруг послышалось Володе, – классификация, в сущности, это такая система распределения досье, при которой вы сразу находите имя клиента, как только в нем появилась необходимость. Заметьте, monsieur: как только появилась необходимость.

Володя через полчаса убедился, что все было чрезвычайно несложно. Он, однако, не сказал этого M. Dumat.

В час дня он спустился вниз и пообедал в соседнем ресторане. В пять – с не женской точностью – наверх поднялась Вирджиния.

– Бедный мальчик устал? – с насмешливым участием спросила она.

Володя ограничился вздохом, и они поехали домой. Николая еще не было, Володя прилег на диван в своей комнате и сразу так крепко заснул, что проснулся только в восемь часов от того, что его за плечо тряс Николай, зовущий его обедать.

– Сначала обедать, потом кататься, потом на Монмартр, – сказал Николай. – Реплик не нужно.

– Я уже Вирджинии сказал, что вы оба сумасшедшие.

– Да-да, – согласился Николай, – не будем спорить. На обед, между прочим, фаршированная утка.

После обеда Володя спустился по лестнице последним. Вирджиния и Николай шли впереди. Вечер был очень теплый, автомобиль тускло сверкал у подъезда.

– А кто теперь будет править? – спросил Володя.

– Николай не позволяет мне сидеть за рулем, когда он ездит со мной, – ответила Вирджиния.

– Я его понимаю, я бы тоже не позволил.

– Вы любите неторопливую езду, vous serez bien servi[93], – сказала Вирджиния.

Николай бережно усадил ее, раскрыл дверцу перед Володей.

– Желаете-с прокатиться, Владимир Николаевич? – Сел наконец сам, и автомобиль медленно и плавно двинулся по блестящему асфальту.

Володя откинулся назад, Николай обернулся, потом посмотрел смеющимися глазами на Вирджинию, и автомобиль вдруг понесся с чудовищной, как показалось Володе, скоростью: как ни быстро ездила Вирджиния, Николай ездил еще в два раза быстрее.

– Ты с ума сошел? – закричал по-русски Володя.

Улыбающееся лицо Вирджинии обернулось и тотчас же исчезло, сместившись вправо, и на его месте возникло мгновенно выросшее и пропавшее дерево – Николай въехал в лес. Не замедляя хода, он пролетел по широкой аллее, свернул в глубь леса, поднялся на гору и под сплошным, влажно-прохладным и темным сводом деревьев, освещая путь ослепительными световыми ручьями фонарей, он ехал все дальше и дальше, и прошло всего несколько минут, когда он сказал Володе:

– Въезжаем в Версаль, тот самый, с карпами времен Людовика Четырнадцатого.

В этот вечер, проезжая через Елисейские Поля и большие бульвары, поднимаясь по узким и кривым, пахнущим кошками улицам верхнего Монмартра до кабаре Lapin agile[94], Володя видел Париж таким, каким потом никогда уже не мог увидеть. Эти все время движущиеся в неведомых направлениях огни, бесконечно смещающиеся световые сферы фонарей и это ни на секунду не прекращающееся движение – точно ритм сказочного, огромного и сверкающего мира, возникшего в чьем-то блистательном воображении и чудесно расцветающего сейчас здесь, перед его глазами, под вырывающимися яркими музыкальными флагами из открытых, зеркально громадных витрин кафе, уносимыми тотчас же легким, парижским ветром – и неповторимо тающий, как ежеминутно являющееся воспоминание, воздух. Много раз потом, проходя или проезжая мимо этих же мест, по этим же бульварам, в такие же вечера ранней осени, Володя тщетно пытался воскресить и воссоздать это впечатление, но оно было невозвратимо, как прошедший и исчезнувший год. В Lapin agile некрасивая, но чем-то чрезвычайно привлекательная женщина пела Беранже:

Oh, que je regrette

Le bras dodu

La jambe bien faite,

Et le temps perdu…[95]

И песенку Un peu de tes yeux[96], потом был поздний, рассветный Монпарнас и мутные Halles[97] – и домой Володя ехал, почти засыпая.

На следующий день, в воскресенье, контора Николая была закрыта, и сразу после завтрака Володя ушел к себе.

– Надо кое о чем подумать.

– Иди, фантазируй.

– Иду.

И опять – диван, папироса, далекая и слегка головокружительная мечта о незнакомой женщине. «Даже не мечта, а чувство, даже не чувство, а предчувствие», – говорил себе Володя. И опять все, что было, исчезает, уходит, ушло, а есть только медленный дым от папиросы и смутные звуки в страшной и сверкающей дали. «Не может быть, чтобы этого не было, я этого еще не знал». Сколько он ни вспоминал, ни в чем и никогда он не находил оправдавшихся ожиданий, он не знал ни одной «незнакомой женщины», все всегда было так похоже, и даже кровати скрипели одинаково. Легкий, грустный и равномерный скрип вдруг явственно вспомнился ему, и те же запахи и тот же мутный, соленоватый вкус на распухших и всегда чужих губах. «Так жил мой отец, – думал Володя, – но он, наверное, знал что-то другое, и не козырный же туз был этим другим. Нет, это все-таки, наверное, есть. Найдешь, потеряешь все, потом ищешь хотя бы обманчивое воспоминание; и не находишь много времени, как я, и все ждешь, как влюбленный на свидании: давно уже прошел назначенный час, давно наступила ночь, а ее все нет, и она уже больше не придет, а ты стоишь на том же месте: идет дождь, и рядом с тобой мокнет дерево и памятник со статуей; ночь все дальше и глубже – и вот в тишине идешь один домой. Все глубже и глубже. Что это мне напоминает? Все глубже и тише – где я уже это видел? Ах, да – в бочке».

И