Россия XX века. Вехи и судьбы - Полина Ребенина

..Он был человек редкой красоты и обаяния, в каждом слове которого поблескивали и ум, и талантливость; так и хотелось довериться ему, до конца отдаться его очарованию, и я отдавался бы, если бы меня не смущала жесткие нотки, иногда проскальзывавшие в его речах и смехе. Да и кроме того мы все слишком зависели от него чтобы любить его чистой, беспримесной любовью. От него зависели пайки,. от него зависело распределение жилья,. и возможность печататься,. и Сталинские премии..

Когда он вошел на этот раз, мне подумалось, что он явился ради Заболоцкого. Николай Алексеевич всегда охотно читал свои стихи, если его просили. На этот раз он читал обдуманно, с выбором. Лицо его несколько оживилось, он всегда интересовался тем, какое впечатление производят его стихи на слушателя. Фадеев слушал внимательно, поворачивая великолепную седую голову, великолепно сидевшую на великолепной шее.. Потом произошло то, что происходило обычно, когда Фадеев приходил и засиживался. Сын мой снова был отправлен за бутылкой. Речь Фадеева превратилась в монолог, который невозможно ни запомнить, ни передать..

..Сам он пил, почти не закусывая. Было страшно смотреть, сколько водки он в состоянии поглотить. Пьянел он медленно, лишь лицо его постепенно краснело и от этого становилось еще красивее под седыми волосами. Речи его не делались сбивчивыми, но в них появлялись трагические и даже жалобные нотки..

Между тем шли часы, и давно уже была глухая ночь. Сынок мой, еще раза два бегавший за водкой – к соседям, – давно уже спал. Мы с женой попеременно засыпали на стуле, – то она заснет, то я.. Один только Фадеев не проявлял ни малейших признаков утомления. Монолог его не прекращался, напротив, становился все более воодушевленным..

Наконец, в пятом часу черной декабрьской ночи, он поднялся, чтобы уйти. Его качало, и стало страшно, что он свалится на дороге и никуда не дойдет. Мы с Липкиным решили пойти с ним и довести его до его дачи. Едва мы вышли за калитку, как пришлось взять его под руки. Он становился все беспомощнее, засыпал на ходу, и мы тащили его на себе, изнемогая от тяжести, потому что он был велик и грузен..»

Находясь во главе Союза Писателей СССР, Фадееву часто приходилось принимать неоднозначные решения в отношении своих коллег – М. М. Зощенко, А. А. Ахматовой, А. П. Платонова. Однако как искренний и сочувствующий человек, Фадеев помогал крупными суммами от Союза Писателей тому же оставшемуся без средств Зощенко, передавал деньги на лечение А. П. Платонова жене последнего. В 1947 году генеральный секретарь Союза советских писателей Фадеев пишет положительную рецензию на застрявшие в редакционном портфеле «Стихотворения» Николая Заболоцкого, и когда книга выходит, то он получает от благодарного автора экземпляр с автографом, свидетельствующим о признательности: «Дорогой Александр Александрович! Пусть эта маленькая книжка изредка напоминает Вам об авторе, который глубоко уважает и любит Вас, как писателя и человека. Николай Заболоцкий. 12 сентября 1948 г. Москва».

Твардовский дарит «Книгу лирики» тоже со словами любви: «Дорогой Александр Александрович! Я всегда тебя любил и буду любить. А. Твардовский. 12.VIII. 1950. Переделкино». Эм. Казакевич на Новый 1955 год надписывает Фадееву «Сердце друга» «с любовью и не без благодарности». Фадеев внимательно прочитал публикацию в журнале и предложил Казакевичу кое-какие идеи для доработки книжного издания. Это была не лесть, но прямое, непосредственное чувство, ответное, вызванное благодарностью за участие.

А в 1954-м, когда обстоятельства уже складывались вокруг Фадеева неважные, Павел Антокольский напишет ему письмо «беспричинно»: «Я хочу сказать тебе о своей любви к тебе, ничем и никогда за долгие годы не омраченной».

***

Можно сказать, что почти всю сознательную жизнь Фадеев провел на посту, но богом для него была не только любимая им литература, но прежде всего Сталин. И когда этого бога не стало (не физически, но когда Сталин был уничтожен с высокой партийной трибуны именно как бог), то и Фадеев отказался от существования. Перефразируя одного из персонажей Достоевского, – какой же я капитан, ежели Бога нет, – предложим такую версию: какой же я (генеральный) секретарь, если и настоящий Генеральный секретарь развенчан и уничтожен?

После смерти Сталина и прихода к власти Хрущева началась травля Фадеева, как и других сподвижников вождя. Ведь то же самое произошло и в отношении патриота и сталиниста Петра Павленко. Сын Фадеева Михаил рассказывал, что разоблачение культа личности Сталина стало для писателя личной трагедией. После речи Хрущева вокруг Фадеева будто вакуум образовался. В 1956 году с трибуны XX съезда КПСС деятельность председателя Союза писателей Фадеева была подвергнута жёсткой критике. Фадеев был снят с этого поста, и не был избран членом, а только кандидатом в члены ЦК КПСС.

Фадеева прямо называли одним из виновников репрессий в среде советских писателей. Прежнего избранника Сталина стали ожесточенно травить коллеги. Кто-то из них организовал против Фадеева анонимное письмо в Центральную ревизионную комиссию КПСС. В анонимке говорилось: «Центральный Комитет воплощает мудрость и чистоту нашей партии. Народ видит в нём любимого вождя коллективного, за которым пойдёт в любой бой. Каждый член ЦК должен быть достоин этого доверия и уважения народа. А член ЦК Фадеев недостоин. Пьянство Фадеева вошло в поговорку. В посёлке Переделкино жители называет закусочную „Фадеевской“ и т.д.»

Про Фадеева говорили, будто это он «сдавал» писателей, которые пострадали в годы репрессий. Однако эти наветы опровергают многочисленные копии тех характеристик, писем и записок, которые Фадеев писал Молотову, Ворошилову, Берии, Генеральному прокурору СССР Вышинскому, в Главную военную прокуратуру. Он обращался с просьбами «рассмотреть», учесть, что человек «осужден несправедливо» или что при рассмотрении вопроса был «допущен перегиб».

Сохранились письма, в которых он защищал писателей, несправедливо пострадавших от всякого рода «проработок» того времени. Именно он проявлял искренне участие и хлопотал за освобождение Льва Гумилёва. Лидия Чуковская писала: «Лет через 50 будет, наверное, написана трагедия „Александр Фадеев“. В пяти актах. На моих глазах он вступался не за одного Леву: за Оксмана, за Заболоцкого, а во время блокады его усилиями, по просьбе Маршака, были вывезены из Ленинграда погибавшие там наши друзья: Пантелеев, Габбе, Любарская».

Нападки на Фадеева Пастернак отвергал – не то чтобы резко и раздраженно, а как «еще более невинный и детский вздор, чем самые объекты нападений» (письмо Б. С. Кузину от 7 марта 1948 г.). Да и пострадал Пастернак и написал про засилье «сплошных свиноподобных рож» уже после гибели Фадеева.

Фадеев остро переживал обвинения и клевету в свой адрес. Он много раз просил, чтобы его приняло руководство партии, пытался оправдаться, но его не слушали. 11 мая 1956 года, за два дня до гибели, опального литератора все-таки позвали к новому вождю. Помимо Фадеева, Хрущёв пригласил к себе и несколько оставшихся в живых членов краснодонской группы «Молодая гвардия». Как утверждает В. Огрызко, похоже, вождь хотел уточнить роль Третьякевича, которого Фадеев в своём романе вывел под другой фамилией в качестве предателя. Интерес Хрущёва к Третьякевичу был не случаен. Говорили, что до войны Третьякевич дружил с сыном Хрущёва. Но, по свидетельству Валерии Борц, разговор у Хрущёва не сложился. Темпераментный Фадеев в какой-то момент вспылил и назвал генсека бывшим троцкистом. Ясно, что злопамятный Хрущёв такого выпада писателю уже не простил…

Кроме того Фадеев переживал острый творческий кризис. Он никак не мог закончить свой последний роман «Черная металлургия», чувствуя, вероятно, что уже не может создать ничего яркого.

13 мая 1956 года 54-летний Александр Александрович Фадеев застрелился из револьвера на своей даче. Участки там у писателей большие и выстрела никто из соседей не слышал. Не слышали его даже в доме, где он жил. Обнаружил застрелившегося отца его сын Миша, когда поднялся в кабинет писателя, чтобы позвать его к обеду. Писатель лежал на диване, обложенный подушками, в луже крови. На прикроватном столике лежало письмо, адресованное ЦК КПСС. Когда письмо захотел забрать следователь Одинцовской прокуратуры,