Тень в паутине - Дмитрий Викторович Распопов

на человека, который после сотен слуг, роскошной жизни и тысяч людей, которые ему служат, мог так легко мыть полы, чистить рыбу и заботливо нарезать ему фрукты, то собственное нытьё на плохую жизнь вдали от дома, казалось ему постыдным. У него всё время был теперь перед глазами человек, который лёгким движением руки, ради своей цели, ради своих устремлений, отбросил всё, что у него было и это вызывало у купца одновременную смесь страха, тревоги и восхищения.

Сила воли человека, одно неверное решение и один неверный взгляд которого могли стоить ему головы, поражала и пугала одновременно. Если он сам иногда забывался, обращаясь к нему как к собственному сыну, на миг забывая, что это всё притворство, это говорило о многом.

Покачав головой, он пошёл в свою комнату, где конечно же лежали, заботливо нарезанные фрукты.

* * *

Открыв запертую входную дверь ключом, я на цыпочках поднялся в свою комнату, чтобы не разбудить купца и с удивлением увидел, что в его комнате горит свеча. Удивившись, я постучал, услышав усталое.

— Входи.

Зайдя внутрь, я увидел, что он сидит на полу, на коврике и молится.

— Что-то случилось, отец? — удивился я, зная сколько сейчас времени.

На меня поднялся усталый взгляд человека, который меня немного напугал.

— Отец?

— Синьор Иньиго, — нарушая всю условленную маскировку, сказал он, обращаясь ко мне, — кто мы друг другу? Я, кажется, начал терять нить реальности.

Я тяжело вздохнул, пошёл к нему и обняв, сел рядом.

— Господин Абу Яхья Ибрахим аль-Андалуси аль-Тарабулуси, — обратился я к нему по полному имени, — если вы думаете, что каждый день называя вас отцом, я остаюсь с холодной головой, то вы слишком хорошо обо мне думаете. Для меня это тоже, внезапно, оказалось серьёзным испытанием.

Старик удивлённо на меня посмотрел, и не стал разрывать объятий.

— Это правда? — с тревогой спросил он.

— Конечно, — и тут я не врал, нельзя было нацепить на себя маску, гася даже свой внутренний голос, оставшись при этом отстранённым от происходящего, — я думал сказать вам об этом позже, но раз мы начали говорить сейчас, то я решил дать вам ещё долю в той Кампании, ради которой всё это затеялось.

— Кампании? — удивился он, — я думал мы здесь ради кофе.

— И это тоже, — хмыкнул я, — но я даю вам долю как своему капитану, поскольку вы подвергаете себя риску наравне со мной, а это очень достойно, и я это ценю.

Я поцеловал его в лоб и затем разорвав объятья, встал.

— Ложитесь спать, отец, — вернул я на лицо привычную маску, — вам завтра рано вставать.

Абу Яхья задумчиво на меня посмотрел и ответил, лишь с лёгкой запинкой.

— Хорошо…сынок.

Улыбнувшись ему, я вышел, размышляя, что носить уж слишком реальные маски, бывает очень опасно прежде всего для самого себя.

* * *

7 апреля 1465 A. D., Галата, Османская империя

Рыть погреб я якобы ещё не мог, из-за сломанных рёбер, а это проклятая регенерация, в которую я вложил столько духовной энергии, что хватило бы на тридцать тысяч баллов, работала очень медленно. Если быть совсем уж точным, то да, она заживляла мои раны быстрее, чем это происходило бы естественным образом, но я не понимал почему вложив духовную энергию монеты вне категории, и потратив монету донора самого навыка «Регенерация», я получил такой посредственный результат.

Отвлекаясь от рёбер, которые у меня почти зажили, как и пальцы, но я всё ещё носил повязки для вида, я вернулся к делам насущным. Как это было ни странно, но именно знакомство с местными подростками и молодыми людьми восемнадцати лет, дало мне столько информации, какую не дали бы и годы осторожных выспрашиваний. Мне доверяли, я за весьма короткий срок стал своим, даже поучаствовав в паре драк квартал на квартал, я лишь отказываясь вместе с ними воровать, чтобы не попасться на глаза страже, так что любую интересующую меня информацию я получал из первых рук, не привлекая к себе никакого внимания. Мне стоило только угостить человека щербетом и едой, как тут же на меня высыпали тонну интересующей меня информации, мне даже ничего придумывать не нужно было, поскольку я был новеньким в Галате и мой интерес к происходящим тут делам был всем понятен.

Главное, что мне стало кристально понятно, что Абу Яхья не преувеличивал, говоря, что с кофеем будет всё сложно. По факту так и оказалось, даже внутри Галаты имелись свои цеха, свои торговцы, которые не сильно были рады пускать кого-то на давно поделённый рынок, так что то, что он день от дня с помощью грека-аптекаря и постоянных бакшишей кадию нашего района, всевозможным проверяющим и врачам-туркам, всё ближе был к получению двух важных документов, о признании с одной стороны кофия, как лекарства от головных болей и очищения разума и второе, что с помощью пока только одного суфийского ордена мы получали заключение, что его питьё не харам. Позже нужно будет, конечно, заручиться таким же письмом от самого уважаемого в Городе ордена, но пока этого было достаточно, поскольку я уже понял, как дальше мы будем делать свой бизнес. Напрямую тут пойти было нельзя, так что как настоящие герои мы с ним пойдём в обход, долгим и тернистым путём. Оставалось только дождаться, когда нам выдадут разрешения, поскольку без них ничего вообще делать было нельзя.

* * *

— Инико! Ставрос!

Радостный голос Абу Яхья, заставил меня вздрогнуть и скидывая задумчивость, броситься вниз, чтобы увидеть его и грека, которые радостно рассматривали два документа.

— Что случилось, отец? — подошёл я к ним.

— Разрешения! Оба! Получены! — он протянул мне два письма, оформленные на бланках, одно разрешение цеха турецких врачей, что напиток кофий безвредный для здоровья, и даже наоборот улучшающий память, и второе, маленького суфийского ордена Халветийе.

— Отец, с Зейнийе так и не получилось у вас? — я показал на печать.

— В Зейнийе было не пробиться, — покачал головой Абу Яхья, — это максимум что я смог сделать, заручиться поддержкой странствующего шейха Хабиба Карамани, братства Халветийе.

«И на получение двух заключений у нас ушло полгода? — я внутренне тяжело вздохнул, поскольку бюрократия в Османской империи поражала своим размахом».

— Очень большая победа, господин Абу Яхья! — качал головой грек, — почти невозможная!

— Инико, отнеси