Семь моих смертей - Ефимия Летова

- Что? – удивленно переспросил горец. Покровительственная снисходительная улыбка вдруг пропала с его лица. – Кто вам это сказал?!

- Никто, – торопливо ответила я. – Просто к слову пришлось. Метафора. А левый отличается от правого, да? – вытянула руку, но коснуться оружия не решилась. – Выглядят они одинаково.

- Почему? – всё тем же странным голосом, разглядывая меня, произнёс сье Эсхан. – С чего вы взяли?

- Левый – обыкновенный, – я была уверена в этом, но объяснить, не упоминая запаха и вкуса металла, разумеется, не могла. Ривейн сжал мой локоть и чуть ли не силой потащил меня к выходу.

- До встречи на следующем заседании, Эхсан.

- Вы давно знакомы? – спросила я, но ответа не получила. – Правда, почему они были вооружены на встрече? Даже после всего… Ривейн, да отпустите меня!

Мы прошли в мою комнату. Фрея и Далая заглянули – и тут же испарились, как две капли воды на солнце.

- Ана, я просил вас уйти, а не беседовать с этим…

- Это был просто разговор.

- Вам не нужно с ними разговаривать.

- Да?! А с кем мне разговаривать? – возмутилась я. – Со стенами? С Канцлером? С лошадьми?!

- У вас есть…

- Вот только не надо мне говорить, что у меня есть! Я живой человек, и язык мне нужен не только, чтобы ублажать вас.

- Марана, – предупредительным голосом начал было регент, но я уже не могла успокоиться.

- Я ваша жена, а не пленница и не собственность. Вы считаете возможным диктовать мне, как жить и с кем общаться, но не думайте, что меня это устраивает. В этих четырёх стенах я скоро с ума сойду.

Ривейн прислонился спиной к косяку.

- Вы давно видели море, Ривейн?

- Вчера, – ответил он, не отрывая от меня какого-то испытующего взгляда.

- Так вот представьте себе, я его семь месяцев не видела. Вы хотите наследника? Такие, как я, в неволе не размножаются.

Ривейн ухватил меня за плечо, заглядывая в глаза. То самое, укушенное, и я едва не взвыла – следов не осталось, но болезненные ощущения не ушли до конца, периодически напоминая о себе.

- В вас стреляли на охоте, – почти прорычал он. – В вине был яд! Я просто хочу уберечь вас.

- У женщины семь жизней, – прошептала я. – Так говорят. Я понимаю, но…

- Скоро будет День всех душ, – Ривейн резко отпустил меня, отвернулся. – Шумный городской праздник. Если хотите…

- Хочу! – я сделала к нему шаг, внезапно почувствовав себя самую малость виноватой за тот фривольный разговор с дармаркцем. – Я… я буду осторожной, Ривейн.

Теперь уже мои пальцы коснулись его плеча.

- Вы останетесь? – спросила, стыдясь и самого вопроса, и проступившего на щеках румянца. Мне хотелось, чтобы он остался.

Ривейн отвёл взгляд.

- Сегодня никак не смогу, нужно закончить необходимые дела по заседанию. Простите.

- Всё в порядке, – пробормотала я, отступая. – Так даже лучше. Мне… мне нужно отдохнуть. Всего доброго.

Пауза, возникшая между нами, была до ужаса неловкой.

- Я проголодалась, – сказала я, больше всего на свете мечтая, чтобы он ушёл.

- До завтра, Ана.

- До завтра.

Дверь скрипнула, закрываясь за ним, а я прикусила губу, разглядывая потолок. Постояла не больше десятой доли минуты, а потом резко открыла дверь, намереваясь то ли догнать его, то ли окликнуть. И замерла, потому что увидела, как уходящего по коридору Ривейна догнала Фрея. Что-то сказала ему, он не обернулся, но замедлился, и дальше они пошли вместе.

Глава 28. День всех душ

Мои глаза бездумно скользили по пёстрой толпе. Когда-то я любила праздники, все подряд, без разбору. Любила шумиху, дешёвые яркие сладости, смех и крики. Если бы я тогда не решилась вытряхнуть карманы красавчика Брука, точнее, распороть ему корсаж, сейчас я была бы там – с братьями, с Джусом и Смай. Простая и понятная жизнь, привычная, подходящая.

Сейчас вокруг были ряды вооруженных охранников, и я чувствовала недовольный и горячий взгляд Ривейна даже сквозь стенки экипажа.

Мне не нужна была эта охрана, не нужна была эта роль в не мною поставленной пьесе. Хотелось взять Ривейна за руку, утянуть в толпу и танцевать – не так, как учили меня люди Брука, а так, как танцевали в Сумрачном квартале: быстро, жарко, весело и не в такт, положив руки ему на плечи и ощущая его руки на талии, соприкасаясь бедрами, животом, грудью. Двигаться под кашляющие пронзительные звуки простых расстроенных семиструнок... А потом пойти с ним на пляж, вдвоём, без сопровождения и конвоя, и там, стоя босыми ногами на скользких прохладных камнях в лучах заходящего солнца, врезать ему от души по суровой мужественной физиономии за то, что он был не для меня и не моим, но почему-то умудрился завладеть моим сердцем, какой-то его неотделимой частью. За то, что весь этот его мир был не для меня и не моим!

Я ехала и продолжала смотреть из окна экипажа, своей новой маленькой передвижной тюрьмы, на простых стоящих в толпе людей, скучая по ним, тоскуя по ним, завидуя им со всей силой, на которую была способна. Мне казалось, что вон там, где сидит на корточках уличный музыкант, сжимая старенькую семиструнку в мозолистых ладонях, непременно отирается мой братец Лурд, у лотка с пончиками, мелькнула золотистая шевелюра Смай, сестрёнки Джуса. Сам Джус тоже где-то в этой толпе… А ведь мой приятель из детства был в меня влюблён! Я-то, дура, тогда и вовсе об этом не думала, мне даже в голову не приходило что-то подобное. Если бы Брук со своими людьми не ворвался бы в мою жизнь, Джус, вероятно, сказал бы, что любит меня и предложил выйти за него замуж. Сначала я удивилась бы, поразилась до глубины души… А потом, может быть, согласилась. Жизнь жены скорняка – чем плоха? Простая, но спокойная. Джус хотел, чтобы я завязала с воровством и жила честно.

Я бы тоже сейчас этого хотела.

***

- Никто не знает вас в лицо, – сказала я перебравшемуся в экипаж Ривейну. Это был уже третий экипаж за час – мы пересаживались, незаметно для окружающих. Надо полагать, регент опасался