Александр II - Коллектив авторов

свиту составляли граф Строганов, флигель-адъютант полковник О. Б. Рихтер, поручик лейб-кирасирского его высочества полка Козлов, прапорщик лейб-гвардии Преображенского полка князь Влад<имир> Анат<ольевич> Барятинский, профессор Московского университета Борис Ник. Чичерин, доктор Шестов и я. Сверх того был командирован фельдъегерского корпуса поручик Шлотгауер. При цесаревиче состояли камердинер Костин и рейткнехт1 Вельцин; наконец, женевец Бо взят в качестве курьера. Генерал-адъютант князь Анатолий Иванович Барятинский был, по просьбе его, взят в тот же поезд до Берлина. <..>

20 декабря 1864 г. (1 января 1865-го) мы выехали из Флоренции и в Ливорно сели на «Витязя», который быстро перевез нас в Ниццу. Поселялись на вилле Дизбах и первые дни провели в визитах. Прибыли между тем Стюрлер и Скарятин, предназначавшиеся: первый в шталмейстеры2, а второй в гофмаршалы3 будущего двора цесаревича. <..> В это время болезненные ощущения в спине были слабее, но силы не возвращались, и, постоянно боясь, чтобы острая боль не возвратилась, цесаревич почти никогда не выпрямлялся и ходил сгорбившись. Делали пассивную гимнастику, растирания вроде ныне модного массажа. Так дело тянулось целый месяц. Ежедневно он выезжал на прогулку, но всегда на короткое время. Спускаться и подыматься по лестнице ему было тягостно, и его носили в кресле. Возвращаясь с прогулки, он всегда заезжал к императрице, но не входил в дом, а оставался в экипаже, поджидая императрицу, которая всегда сходила вниз и садилась в ландо. <..>

В феврале 1865 г., после визита французских докторов Рейе и Нелатона, успокоивших нас насчет здоровья цесаревича, уверявших в письменном протоколе, ими составленном, что болезнь его есть укоренившийся ревматизм и что последовательное лечение паровыми душами и потом купанье в Барьер-де-Люшоне окончательно его поправят, я решился на месяц уехать в Петербург для свидания с детьми моими. <..>

Мне были даны письма, которые я на другой день утром отвез в Зимний дворец. Сперва я явился к великим князьям Александру и Владимиру Александровичам, и их высочества взялись немедленно донести о прибытии моем государю императору.

«Ты решился выехать из Ниццы, успокоенный французскими врачами насчет здоровья сына?» – был первый вопрос государя.

«Точно так, ваше величество, – отвечал я, – дай Бог, чтобы они были правы!»

«Да ты как будто сомневаешься. Не воображаешь ли быть более верным судьею болезни, чем они? Да с каких пор позволяешь ты себе суждения по медицине?» – строго и все более возвышая голос, говорил государь. Но я нисколько не смутился. «Страх, государь, боязнь за жизнь цесаревича заставляет задумываться над тем, что мы, окружающие его высочество, видим и замечаем. Он тает, как свеча, силы не возвращаются. Лечение, предписанное Нелатоном и Рейе, нисколько до сего времени не помогает; напротив того, появились симптомы, которые скорее указывают на то, что правы не эти врачи, видевшие цесаревича в продолжение какого-нибудь часа, а скорее профессор Бурчи, пользовавший его высочество во Флоренции». – «Да что же он говорит?» – спросил государь. «Вот письменное изложение его мнения», – отвечал я и вынул из кармана письмо Поггенполя, мною нарочно взятое с собою. <..>

Государь внимательно прочел письмо и, возвращая мне его, сказал: «Странно, но Здекауер говорит то же! Поезжай к нему, покажи письмо и скажи ему, чтоб он завтра приехал ко мне».

Я исполнил тотчас это приказание. Здекауер, оказалось, смотрел глазами Бурчи и спросил меня, сделали ли французские врачи то, что необходимо было для разузнания и определения болезни, провели ли они губкою, насыщенною горячею водой, по позвоночному столбу? «Нет, – отвечал я; – они только гуттаперчевым молоточком постукивали по позвонкам». – «Этого недостаточно», – заметил опытный эскулап и был прав.

На следующий день фельдъегерь приехал с известием, что государь меня требует к себе. Немедленно поспешил я во дворец и был принят необыкновенно милостиво. Государь как бы сознавался в том, что напрасно меня побранил, и благодарил меня за то, что я от него не скрыл, что знал. «Ты один мне сказал правду, между тем все вести, получаемые мною из Ниццы, только сбивчивы и, как оказывается, неосновательны». – «Это потому, ваше величество, что, с одной стороны, все врачи на месте судят одинаково и смотрят глазами французских авторитетов, а с другой – никто не решается высказывать иное мнение из опасения, чтобы не лишить императрицу спокойствия, в котором она так нуждается». – «Так мнение Бурчи ей неизвестно?» – спросил государь. «Нет, ваше величество. Только граф Строганов, Рихтер и оба наши врача его знают», – отвечал я. «Тем лучше; прошу и впредь хранить эту тайну и, главное, от бедной жены!»

Пред отъездом моим я вновь явился к государю и был тут им даже обласкан. Он мне вновь напомнил о тайне и дал мне письма к императрице и цесаревичу.

По возвращении моем в Ниццу, куда я проехал безостановочно (выехал в среду, прибыл в Ниццу в субботу вечером), я застал то же. В 28 дней отсутствия не произошло ничего особенного: положение цесаревича нисколько не улучшилось. Я застал его уже в Villa Bermont, потому что шум волн на берегу моря лишал его сна. На другой же день его высочество, отправляясь на ежедневную прогулку, взял меня с собою и стал расспрашивать о том, что делается в Петербурге и что делают его братья. Между прочим я с полной откровенностью рассказал то, чего был свидетелем… «За брата Сашу я не боюсь: это душа чистая и прозрачная как кристалл». До какой степени оценка эта была верна и оправдывается и ныне, знает весь народ русский.

Вскоре по приезде моем, и именно в воскресенье на Масленице, поручено мне было ехать на Комское озеро, для приискания помещения там цесаревичу на несколько недель до отъезда в Люшон. <..>

Возвратился я в Ниццу в субботу на Страстной [неделе] очень рано, в шестом часу утра, и тотчас, переодевшись, явился к графу Строганову, который советовал мне поспешить к цесаревичу, ожидавшему с нетерпением моего возвращения. При этом граф сказал, что головные боли и тошнота уменьшились и явился луч надежды.

Я поехал на виллу Бермой, где застал цесаревича в его комнате, сидящим в креслах, лицом к свету. «А, маленький Федор Адольфович, – (так называл он меня иногда шуткою, причем обыкновенно обнимал одною рукою, чтобы показать, насколько он был выше меня ростом), – что скажете, как съездили, что нашли для меня?» Я передал в подробности все, что следовало ему узнать, что могло его интересовать и утешить; показал ему план озера, рисунок, изображающий виллу, и сообщил, что я обещал Рейхману отсюда написать об окончательном решении, потому что я даже не выдал ему задатка. Когда доклад мой был окончен, цесаревич благодарил