Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

отчего-то отвернулась к окну. — Знаете, сударь, чего я испугалась осенью, когда вы уехали? Не смерти. Я испугалась, что вы уедете и всё вернётся как было, и опять никто не станет мне ничего объяснять, а станут поить кумысом и вздыхать.

— Не вернётся.

— Теперь вижу.

Она помолчала, сложив веер, и я вдруг понял, что за весь вечер она ни разу не заговорила о том, ради чего звала.

Потому что она звала не ради этого. Я это чувствовал с порога и всё ждал.

— Ну хорошо, — сказала Хотяинцева наконец. — Довольно. Михайло Алексеевич, я вас нынче зазвала не за тем, чтоб вы мне грудь слушали. То есть и за этим тоже, но не только.

— Я догадался.

— Разумеется, догадались, вы человек невыносимо догадливый. — Она поглядела на меня очень внимательно. — Есть человек, который желает вас видеть. Давно желает, с осени. Просил меня об этом трижды, и я всё отказывала, потому что вас не было в городе, а после вы явились с войны, и я решила дать вам две недели отдышаться.

— Кто?

— А вот об этом, сударь, я говорить не стану. — Анна Гавриловна поднялась с кушетки, медленно, как ей и положено подниматься. — Скажу одно. Человек этот в моём доме нынче. И сидит в соседней комнате уже полчаса.

Я встал.

— Анна Гавриловна…

— Помолчите. — Она подошла к двери и положила ладонь на ручку. — Я вас, сударь, ни разу ни о чём не просила. Прошу нынче. Выслушайте.

И отворила дверь.

А я увидел человека, о котором не вспоминал уже, практически, целый год.

Глава 19

Это была та самая Веженская. Вдова, которую я лечил от сифилиса ещё в первые месяца после попадания в этот мир. И ведь с тех пор прошло больше года.

Она стояла у окна, спиной к свету, и повернулась, когда дверь отворилась.

Вуали не было.

Год назад я видел это лицо только под чёрной сеткой да при свечах, и хорошо его помнил. Правда, теперь узнать её было трудно. Ведь сейчас её лицо было передо мной при дневном свете, и я сделал то, чего воспитанный человек делать не должен.

Я стал его разглядывать.

Лоб чистый. Крылья носа целы, и хрящ под пальцами был бы на месте, я в этом не сомневался. У левого виска, уходя под волосы, лежали два бледных плоских рубца, розоватых по краям. Ещё один, поменьше, сидел на скуле и был почти не виден, потому что она подобрала волосы так, чтобы локон падал именно туда.

Пудра. Умело положенная, не белилами, не свинцом, я это проверил взглядом первым делом.

— Ну? — спросила Веженская и смущённо улыбнулась. — Долго ещё будете рассматривать, господин Салтыков?

— Ещё немного. Повернитесь к свету.

И она, вместо того чтобы оскорбиться, спокойно повернулась к окну и постояла так, покуда я не закончил.

— Теперь довольны?

— Доволен, — сказал я. — Сударыня, я год гадал, что с вами сталось.

— Со мной сталось вот это. — Она повела рукой вдоль лица. — Три отметины, из которых одна на виду, и то лишь когда ветер задерёт волосы. Первые полгода я не выходила без вуали. Потом заметила, что на меня глядят не больше, чем на прочих, и вуаль сняла.

— А внутри?

— А внутри, сударь, я не знаю. — Она села в кресло и указала мне на второе. — Оттого и звала. Вы обещали, что зараза уйдёт, и приступы ваши я вынесла. Но как мне знать наверняка?

Это был правильный вопрос, и у меня на него не было красивого ответа.

Я объяснил честно. Язвы сошли и не возвращались, и это главное. Кости и хрящ целы, а именно они страдают в третью пору, до которой мы не дали ей дойти. Горло чистое, я его осмотрел. И если бы болезнь шла дальше, за год она дала бы о себе знать непременно.

— Стало быть, я здорова?

— Стало быть, я не нахожу болезни, сударыня. Это не одно и то же, и я не стану вам врать. Но я и не вижу, чем ей у вас теперь жить.

Веженская помолчала.

— Вы знаете, чем вы от прочих отличаетесь? — сказала она наконец. — Всякий лекарь на вашем месте объявил бы меня исцелённой и взял бы за это сто рублей. А вы объясняете мне разницу между «здорова» и «не нахожу болезни», и от этого мне отчего-то спокойнее, чем от ста уверений.

— Оттого, что в это можно верить.

— Именно.

Она поднялась, прошлась по комнате и остановилась.

— Я вас искала с осени. Трижды просила Анну Гавриловну, и трижды она мне отказывала, и была права, потому что вас носило по войне. — Она обернулась. — А искала я вас затем, чтобы сказать одну вещь, которую сказать надобно в лицо.

— Слушаю.

— Благодарю вас.

Сказано это было просто, безо всякой театральности, и оттого у меня отчего-то перехватило дыхание.

— Денег я вам не привезла, — продолжала Веженская, — и не потому, что скупа. Я вам платила тогда, и платила хорошо, и мы с вами квиты по деньгам. А за то, что вы сделали сверх денег, иначе платят. Оттого я год думала, чем расплатиться, и придумала три вещи.

Она загнула палец, и я невольно улыбнулся, потому что узнал свою же манеру.

— Первое. Помните, что я вам обещала на последней нашей встрече?

Я поднял голову.

— Помню. Передавать обо мне славу через людей и знакомых.

— Передавала. — Она глядела на меня прямо. — Полтора года передавала, и, поверьте, старалась. А чем это кончилось, вы сейчас услышите, потому что это и есть второе.

— Вы меня интригуете, — улыбнулся я. — Что же ещё?

Она села обратно.

— Второе. Из всего, что я про вас наговорила, вышел толк только раз, зато какой. Я рассказала о вас Анне Гавриловне. Не всё, разумеется, только то, что можно. Что был у меня лекарь, который один не побоялся и один не солгал, и что я после этого жива. — Веженская покачала головой. — Мы с ней знакомы двадцать лет и терпеть друг друга не могли, представьте. А сошлись мы на вас. Она принялась рассказывать, как некий Салтыков не побоялся ей