Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин

— Слушай, — спросил Лэрик, — к чему ты клонишь?

— К тому, что третий Узел не только даёт душе свободу, — сказал Дэймен тихонько. Между делом скручивал в трубочку кусочек обёрточной бумаги и внимательно её рассматривал. — Он даёт ещё и телесность. Живую телесность. Понимаете? Поэтому леди Карла, когда прибережцы отправляли фарфор на войну, этот самый третий Узел не вязала никогда…

— Прости, — сказал я, — что-то я не пойму…

— Я знаю кое-кого из прибережцев, которые тогда повоевали, — сказал Дэймен. — И парни говорили: протез в бою… ну реально как протез. Как деревянная нога, например. Если подстрелят — удар чувствуешь, а боль — нет. У них были фельдшеры-техники, медики по фарфору. Меняли им оболочку, если что, пули вытаскивали, всякое такое. Могли оторванную кисть, например, назад прикрутить. Но работали впрямь как техники. Ремонтировали парней, как моторы, как мотопеды… как машины, понимаете?

— Гектор говорил, и с железными так же, — сказал я.

— Вот именно! Как машины, — Дэймен поднял голову, встретил наши взгляды в первый раз. — Представьте, ребята: сколько они уже там… как устали, сколько раз их свинчивали и развинчивали, как механизмы, как их кости износились от такой жизни… И вдруг Валиен им даёт ощущение телесности.

— Ох! — у Глейзы глаза расширились от ужаса. — Боль⁈

Дэймен взглянул на неё — и кивнул.

— Старая, долгая, тяжёлая боль. И это мы ещё не знаем, каково им будет таскать эти железяки на человеческих костях, когда они чувствовать начнут… Телесное, человеческое… в этих ржавых панцирях… каково пальцам, каково спине… суставам… я не знаю. Мне кажется, им должно быть больно. Если не всем, то очень-очень многим. Я бы сказал: их можно будет привязывать третьим Узлом, когда мы победим уже. Когда можно будет снять с них эти поганые доспехи, залить скелет каучуком… каучуковые прокладки в суставы нашим сейчас ставят, мне рассказывали. Чтобы снять хотя бы большую часть тяжести и боли. А вот так, прямо так… чтобы железо начало чувствовать, словно живое тело… не надо, ребята.

Мы сидели, как оглушённые.

— Это надо Ричарду сказать, — сказал я.

— Да, — сказал Дэймен. — Обязательно скажем.

— Но как же тогда⁈ — возмутился Лэрик.

Опять у него был такой вид, будто судьба сделала что-то не так — ну вот взяла и надула, как последний аферист, а Лэрик уже почти поверил.

— Я пока не знаю, как тогда, — сказал Дэймен. — Придёт Ричард — и мы все вместе подумаем. Мне только понятно, что лихая кавалерийская атака тут не годится. И этот метод не сработает, он может только испортить всё. Гектор довольно условно знает, как святоземельцы управляют железом… я читал его воспоминания, вам бы тоже хорошо было бы их прочесть, ребята. Гектор писал, что исправы используют какое-то тяжёлое оккультное воздействие… я бы предположил, что сейчас это что-то наподобие пресловутой «Трещины»… прямо на душу… и ни мы, ни Гектор не знаем частностей. Наша первая задача — в этом разобраться.

— Дэймен, — сказала Глейза нежно, — вы — сокровище. Вы умница, вы, кажется, непоправимую ошибку предотвратили сейчас. Вам просто цены нет, очень большая удача, что вы с нами едете.

— И краснеть нечего, — сказал Рошер. — Конфетка дело говорит.

— Да, — сказал я. — Это судьба. Ребята, можете оборжать меня с головы до ног, но у меня сейчас очень чёткое понимание, что по лесам мы пешком таскались, потом бой и это всё, потом лесная база… всё это, кроме прочего, для того, чтобы взять Дэймена. И послушать, что он скажет.

— Да, — сказал Лэрик. — Фух. Я как представил себе…

— Ты, скорее всего, неправильно себе представил, ваше высочество, — сказал я. — Но смысл ловится. Мы могли бы очень сильно влипнуть, но теперь уже не влипнем.

— Сюпруг, — сказал Лэрик, — не надо его тискать, ты же его удушишь. Ну ты посмотри на себя и на него, жеребец гвардейский!

— Я это… — виновато сказал Рошер и убрал руки. — Дэймен, ты говори, если что…

— Он же не котёнок! — возмутилась Глейза.

Я думал, Дэймен либо смертельно обидится, либо снова смутится до слёз — но такой реакции я точно не ожидал: он вдруг коротко и совершенно искренне расхохотался.

И мы все тогда уже — тоже.

Глава 23

Ричард нас слушал очень внимательно. И печально.

— Ты уверен, Дэймен? — спросил он, когда мы всё объяснили.

— Нет, — сказал Дэймен. — В чём же можно быть уверенным… я ведь их ни разу не видел. И ребята не видели… ну что это: издали, из вагонного окна… Я только пытаюсь рассуждать.

— Металл — не каучук и не фарфор всё-таки, — сказал Ричард. — Я думаю, от них бы и автоматные очереди рикошетили… Они точно сильнее фарфора физически. Нет, ясно, что при серьёзных повреждениях больно, но его ж ещё поди повреди серьёзно-то…

— А этот железный панцирь — он ведь, выходит, становится как кусок тебя? — спросил я. — Прирастает как бы? И потом уже будет вообще не снять?

— Начать с того, что железная эта маска или забрало шлема, не знаю, как точнее — поднимается, верно? — сказал Ричард. — Ты же сам говорил: забрало поднято, под ним череп. Значит, всю эту конструкцию с головы можно снять безболезненно. Мне вообще кажется, что это всё очень просто устроено: железки надеты на скелет, как латы на рыцаря. Их так чинить удобнее. Поэтому я не думаю, что попадание, мы скажем, пули или осколка в панцирь им впрямь причинит боль. Гектор говорил очень чётко: душу они привязывали к костям. Ну вот, и мы бы Божьей пуповиной привязали к костям. А панцирь — ну что панцирь… сняли бы, когда время будет.

— Мессир Клай вот ходит с тростью, — сказал Дэймен. — Ричард… ты меня прости… ну вот, понимаешь, с ним же само собой вышло, как с теми бедолагами: ему кости пилили, когда делали протез… и вышло, как травма, как старые раны. А ведь мы не знаем, как с железом обходятся, когда эти панцири монтируют. На заводах? А брак, спешка… руки-ноги перепутали…

— У Валора Прибережского весь скелет чужой, я слышал, — сказал Ричард. — И он уже сильно не мальчик, Валор, ему человечьим счётом лет шестьдесят с хвостиком. Как-то вот у нас с ним об этом разговор зашёл… спросонья бывает тяжеловато опомниться, говорит. Думать, мол, надо, как двигать руками-ногами, не выходит само собой, как у живых. Но на боль он не жаловался, а голова у него ясная, как у молодого. И походка лёгкая.

Дэймен вздохнул.

— Ричард, ты меня, пожалуйста, прости ещё раз… Валор