Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

— А, — сказал росс. — Предлагаешь не мешать им, пока нас станут убивать? Чтобы им было комфортнее грызть наши кости?

Я пытался определить среди них старшую. Та, которая крупнее, или та у которой на морде больше всего шрамов?

Два зверя, чуть опустив головы и приподняв верхние губы, так, что блеснули редкие, но мощные зубы, на кривых лапах двинулись к нам. Нас разделяло футов сорок, но я прекрасно слышал, как клокочет в них едва слышное рычание.

— Может, хватит представления? — довольно раздражённо, громко спросил я.

Совершенно бледный и вспотевший Болохов посмотрел на меня, точно на сумасшедшего.

Это внесло сомнение в ряды атакующих. Они стали неуверенно переступать с лапы на лапу. За спиной резко чирикнуло. Щебетун, по мне как ничем не примечательная мелкая самка, та самая, что только что прилегла, встала, двинулась к нам по дуге, постепенно сужая её. В итоге остановилась в футе от нас. От её шерсти смердело псиной, Илом и тухлым мясом, а уж как воняло из её распахнутой пасти — не передать. Но пришлось быть вежливым риттером, проявить воспитание, словно заметил в костюме знакомого ошибку, но правилом этикета надлежит не указывать на столь досадные промахи.

Эта самая «мелкая» холкой была мне до середины груди, а весила, полагаю, в три раза больше.

Я смело протянул ей левую руку раскрытой ладонью вперёд. Кровь на проколотом пальце засохла, но это было не важно.

Она громко и протяжно понюхала, хотя, полагаю, в этом не было нужды, и так всё для себя решила, иначе бы её стая уже разорвала нас.…Однажды мы с Рейном видели, как две псины потянули человека за руки и за ноги так, что получилось два неполных человека.

Огромный мокрый нос ткнулся в ладонь (хотя, если кому-то нужна точность, то часть носа, ибо моей ладони на весь размер не хватило), затем она вытянула шею, пристроив тяжеленную голову мне на плечо. В горле у неё урчало так, что вибрация проходила через меня куда-то в землю. Я, как меня этому учил Рейн, осторожно потрепал щебетунью по шее. Помню, как в первый раз, ещё ребёнком, я боялся. До мокрой спины и дрожи рук. Шутка ли — касаться твари, способной в одиночку умять целого пони и ещё не отказавшейся бы от добавки.

Глаза у Болохова были вытаращены. На максимальный размер, разрешённый всеми возможными эдиктами Айурэ. Полагаю, он меньше бы удивился, если бы у меня из кармана выбрался кто-то из Светозарных, спел жалобную песенку, а на финале протянул шляпу, прося подаяния в виде медной монетки.

Его старшая самка проигнорировала.

Она отступила назад, заглядывая мне в лицо, с той собачьей миной радости, что порой появляется у этих животных, когда они встречают добрых друзей, правда хвостом не виляла из-за его отсутствия. Чирикнула. Совершенно разными трелями, прерывающимися быстрыми частыми щелчками высокой и низкой тональности. Во всем этом прослеживалась речь.

— Прости, — сказал я ей. — Уже нет среди нас тех, кто помнит ваш язык.

Она фыркнула с явным сожалением и снова легла, позволяя другим самкам подходить ко мне для приветствия. Каждая нюхала, тыкалась носом в ладонь, клала морду на плечо и каждую я хлопал по шее. Они чирикали между собой, обсуждая нашу встречу. Радостно, озадаченно, потрясённо. Появившиеся самцы — куда более низкорослые и поджарые, привели щенков. Уже не мелочь, те обычно оставались в норах стаи, а годовалые, ещё не участвующие в охоте. Любопытные, суетливые, лопоухие, они щебетали, словно воробушки, разглядывая меня, но держась на расстоянии, не решаясь нарушить границы.

Их переступил лишь один из псов — и старая сука с одним глазом, подошедшая ко мне самой последней, прижала уши, вздыбила сизую шерсть на загривке, опустила голову и зарычала жутко и низко, скаля зубы. В этом рыке уже не было никакой речи, лишь угроза, заставившая нарушившего какие-то правила стаи прижаться к земле и уползти в сторону.

— Ну, пошли, — сказал я Болохову, шагнув вперёд. Его не надо было упрашивать. Щебетуны не препятствовали, стая осталась позади. С нами направился лишь эскорт из старшей самки и второй, которая вся была в шрамах.

Держались они по бокам от нас, в сотне шагов, выступая эдаким почётным конвоем, иногда перечирикиваясь между собой.

— Почему? — спросил Болохов.

Очень хороший вопрос, друзья мои. Я мог бы ему рассказать семейное предание, про которое давно все забыли. Об обычной, давно исчезнувшей породе бойцовских псов, которые были с Храбрыми людьми во время покорения Ила. О колдунах, улучшавших их выживаемость и мощь с помощью этого пространства и тех тварей, что здесь обитали. Точнее, об одном таком колдуне, моём предке, который вывел несколько подобных собак. Или некогда на них отдалённо похожих.

Когтеточка давал им жизнь с помощью колдовства и своей крови, а они запомнили её запах. Даже спустя десятки поколений, даже когда он исчез где-то в Иле, после сражения со Светозарными. Это записано где-то в глубинных инстинктах всех рождённых щебетунов — преклонение перед их создателем, творцом и богом.

Не знаю, сколько во мне осталось той, истинной крови Когтеточки, она должна быть сильно разбавлена предками за века, но её всё ещё достаточно, чтобы я чувствовал Ил, а щебетуны чувствовали меня и признавали моё право, по крайней мере, не быть ими съеденным. Поэтому любая стая, которую я встречаю, всегда меня пропускает. А иногда сопровождает и охраняет.

И всё это я мог бы сказать Болохову, но по понятным причинам говорить не стал. Чем меньше людей знает о моём предке (а в последнее время их как-то прибавилось), тем лучше. Поэтому я совершенно бессовестно солгал:

— Они разумны, помнят запахи, а также могут делиться информацией друг с другом. Когда-то мы с братом спасли одного из щенков этого племени. Не в этой стае, но щебетунам не чужда благодарность.

Он, кажется, остался удовлетворён ответом:

— Маленькая доброта приводит к хорошим последствиям? Редкая удача в нашем мире.

Холмы сближались, террасы нависали над нами всё ниже, закрывая месяц и погружая местность в холодные тени. Пока совсем не перекрыли дорогу, оставляя нам лишь один путь — вверх. По узкой тропе, с сыплющимися из-под ног мелкими камушками, от террасы к террасе, с щебетунами, дышащими в спину.

— Лучшего пути нет? — Болохов оглянулся назад, на долину, рощи чёрных акаций, бурую ленту грязной реки