Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

«будет приятно прочесть о достоинстве той, кто составляет вашу славу»[1231]. Наконец, в 1665 г. Жакетт Гийом назвала свое сочинение «История знаменитых дам, в которой приводятся разумные и убедительные причины, почему женский пол превосходит мужской», намереваясь продемонстрировать «славу нашего пола» (la gloire de nostre sexe) во всей его красе[1232].

В сочинениях XVI–XVII вв. Жанна д’Арк выступала, таким образом, как одна из главных героинь прошлого и настоящего, чья история лишний раз должна была подтвердить выдающиеся способности женщин, их силу и даже превосходство над мужчинами. Не случайно именно в этот период Дева начала уподобляться преимущественно амазонкам – девам-воительницам, самым независимым от мира мужчин существам, рассказы о которых были хорошо известны не только античным, но и средневековым авторам[1233]. Все они единодушно отмечали реальность существования королевства Femenie, расположенного на далеком острове или где-то в Азии. Все они настаивали на уникальном жизненном укладе, царившем там: ни один мужчина не мог находиться постоянно среди амазонок, которые вступали лишь в кратковременные связи, чтобы иметь потомство. В остальном, как отмечали все без исключения средневековые авторы, они прекрасно обходились без представителей сильного пола: женщины-воины, они обучали своих дочерей не прядению и ткачеству, но обращению с оружием, они жили войной, участие в которой их временных сожителей даже не предусматривалось – они ожидали возвращения своих подруг из очередного похода дома, где и воздавали им почести. Иными словами, амазонки всегда оказывались сильнее, опытнее и искуснее мужчин, и только некоторым, особо выдающимся героям (например, Гераклу, завладевшему волшебным поясом Ипполиты, Ахиллу, убившему Пентесилею, или Александру Македонскому, покорившему королевство Femenie) удавалось одолеть их. Во всех прочих случаях девы-воительницы оставались непобедимыми[1234].

С началом Нового времени и эпохи Великих географических открытий вера в реальность существования амазонок не исчезла[1235]. Напротив, на протяжении всего XVI в. путешественники, устремившиеся в Америку, привозили оттуда рассказы о многочисленных племенах амазонок, якобы обнаруженных в Новом Свете. Та же история повторилась и с началом изучения Африканского континента: о существовании амазонок сообщалось в донесениях из Эфиопии и Зимбабве[1236].

Популярностью данной темы в литературе раннего Нового времени и объяснялось, с моей точки зрения, отсутствие у авторов, писавших о Жанне д’Арк, каких бы то ни было подробных рассуждений о том, почему сравнение французской героини с той или иной представительницей этого воинственного племени казалось им не просто допустимым, но и единственно верным. Уподобление Орлеанской «воинствующей Девы амазонке» (guerroyante Amazone) было понятно читателям XVI–XVII вв. вне всякого контекста. С этой особенностью мы сталкиваемся, в частности, у Ф. де Бийона, Леона Триппо, а чуть позднее – у Рене де Серизье, Бенинь Григетта и Ж. Гийом[1237]: в их сочинениях можно выделить сразу несколько крупных тем, при рассмотрении которых данная аналогия выглядела наиболее актуальной.

Речь прежде всего шла о весьма значительных изменениях, произошедших в сочинениях XVI–XVII вв. в вопросе о личном участии Жанны д’Арк в военных действиях. В источниках XV в. данный сюжет практически не рассматривался: исключительное внимание, которое уделялось знамени Девы, подразумевало неспособность девушки сражаться с противником. Подобная трактовка как нельзя лучше отвечала задачам, стоявшим перед участниками процесса по реабилитации Жанны 1455–1456 гг., стремившимися представить ее истинным пророком, посланницей Господа, «практически святой», всегда выступавшей за правое дело, но никогда не бравшей в руки меч и никого не убившей[1238].

Этот образ, однако, претерпел радикальные изменения в сочинениях раннего Нового времени. Описывая свою героиню как virago, авторы стремились подчеркнуть, что она не просто руководила французским войском и давала советы королю, но и сама принимала участие в истреблении его противников. Пролитие вражеской крови отныне воспринималось как выдающаяся заслуга Орлеанской Девы, указывающая на ее близкое родство с античными амазонками, также, согласно легендам, весьма активно ведшими разнообразные военные кампании.

Изменение отношения авторов XVI–XVII вв. к вопросу о личном участии Жанны в битвах Столетней войны влекло за собой и совершенно новую трактовку ее основных атрибутов. На место знамени отныне приходил меч – средство, благодаря которому можно было рассчитывать на безусловную победу над врагом. «Удивительные потоки крови» (merveilleuses effusions de sang), которые, по образному выражению Ф. де Бийона, оставляла за собой Дева на полях сражений[1239], могли возникнуть только в том случае, если вместо штандарта она сжимала в руке оружие. Тот же воинственный образ появлялся уже у Дж. Сабадино, с восторгом повествовавшего о французской «земле, омытой кровью» врагов (la terra fu di sangue bagnata)[1240]. Об особой ненависти (une haine particuliere), которую испытывала Жанна к англичанам, и о великой мести (une vengeance extraordinaire), которую она планировала в ответ на их бесконечные оскорбления, писал и А. Дюбретон[1241]. А. Дюфур напрямую связывал обретение меча из Сент-Катрин-де-Фьербуа с военным характером миссии Девы: по его мнению, только после этой чудесной находки король и его окружение поверили в предназначение девушки и согласились сделать ее капитаном французского войска[1242]. Эта же мысль последовательно развивалась и у П. Ле Муана: меч «покрытой кровью» Жанны (teinte de sang) напоминал автору о «смерти и уничтожении» (de morte et d’extermination), которые она несла врагам «избранного народа»[1243]. Старинное оружие, оказавшись в руках французской героини, «забыло о времени и ржавчине», «обрело огонь и новую жизнь», ибо получило выдающегося владельца, способного вновь обагрить его кровью «чужестранцев»[1244].

Активное использование в сражениях меча, безусловно, сближало, по мнению авторов XVI–XVII вв., Жанну д’Арк с амазонками, никогда не расстававшимися со своими луками и копьями. Не случайно во многих из интересующих нас сочинений девушка именовалась «дочерью Марса» – римского бога, отождествляемого с греческим Аресом, считавшимся покровителем амазонок и отцом их цариц Ипполиты и Пентесилеи. Это сравнение мы встречаем у Дж. Сабадино, в стихотворных прологах к сочинению Жана Ордаля[1245], а также на его фронтисписе – гравюре Леонара Готье, выполненной специально для этого издания[1246] (см. ил. 5). Стремясь, вероятно, усилить связь, существовавшую в их представлении между девами-воительницами и Орлеанской Девой, некоторые авторы также именовали последнюю Беллоной, богиней войны, в римской мифологии являвшейся матерью (или сестрой) Марса[1247].

Как я уже упоминала, сочинения авторов Средневековья и раннего Нового времени свидетельствовали, что амазонки часто превосходили мужчин в умении обращаться с оружием, в стратегии и тактике битвы, в военном искусстве. Будучи женщинами, они воспринимались, таким образом, как равные представителям сильного пола. Собственно, в определенном смысле они и не были обычными женщинами, они были воинами, а значит, мужчинами[1248]. Ту же самую метаморфозу мы наблюдаем и с описаниями Жанны д’Арк в сочинениях XVI–XVII вв.: с течением времени в рамках