Стервочка Лиса - Лана Муар

Не знаю, прочитала ли Юлиана в моем взгляде предупреждение собственницы или ей действительно нужно было по делам, только она посмотрела на проплывающие за стеклом высотки, спешно сунула свой мобильный в сумочку и тронула Лайка за плечо:

– Лайк, а ты не можешь меня где-нибудь тут высадить? У меня рядом встреча назначена. Да, прямо здесь можешь. Спасибо.

Выскочила из машины, не попрощавшись (беги, выдра, беги!), и пошла в сторону одного из офисных зданий, а я смотрела ей вслед, шипя разъяренной кошкой. Сучка! Прибью!

***

– Ты как с матерью разговариваешь!? Что!? Что ты мне сказала!? Отец тебя разбаловал, а ты мне свои закидоны решила показать!? Я с тобой ещё не закончила! Забава! Забава! Алло!

Отбросив телефон на диван, женщина несколько мгновений хватала воздух губами, словно рыба, выброшенная на берег, а потом ткнула пальцем в притихшего мужчину, слышавшего перепалку и с ненавистью произнесла:

– Это все ты виноват! Распустил своими «у нас девочка растет»! Девочка? Девочка, я спрашиваю? Пороть ее надо было! Как Сидорову козу пороть! А ты, тряпка… Бесхребетное ничтожество! Говорила мне мама: «Наденька, выходи замуж за Славика, за ним как за каменной стеной будешь». А ты… Скотина… Мямля! Вырастил неблагодарную дрянь!

***

– Это мое дело с кем я встречаюсь и с кем живу! Тебя спросить забыла? А твоя Зоя Родионовна пусть идёт козе в трещину со своими жалобами! Ещё хоть одно плохое слово про него скажешь или сунешься в мою жизнь со своими нравоучениями, можешь забыть, что у тебя есть дочь!

Я давлю на кнопку сброса вызова, слыша разошедшуюся не на шутку мать, и не верю в то, что впервые не промолчала, как всегда, а выоралась в ответ и ещё ультиматум поставила. Ёжики конопатые… Писец… Писец! Пальцы трясутся, как у припадочной, уши горят огнем, а внутри клокочет, клокочет, клокочет. Елисей ей не нравится, Зое Родионовне шум ремонта помешал… Да пусть идёт эта карга старая в трещину со своим крючковатым носом, мимо которого незаметно даже муха не пролетит. До всего-то ей есть дело, везде сунуться надо… Ох ты ж ешкин кот… Выдыхаем, выдыхаем, Забава… Дышим… Ф-у-у-ух… Как же хорошо-то стало, ушастики… Папку только жалко. Она ж его там загрызет, запилит насмерть… Угораздило же именно сейчас позвонить… Уж лучше бы развелся, чем мучаться каждый день… «У нас все нормально, Забавушка. У мамы просто на работе что-то не задалось, вот и нервничает, переживает…» Сколько раз ты мне эту сказку рассказывал? Сколько раз обманывал, что она нас любит? Пап? Не любит ведь. Ни тебя, ни меня. Я же все видела, все понимала, хоть и маленькая была. А потом не выдержала, сбежала и тебя одного там бросила. Папуль… Прости…

– Хозяйка…

– Спасибо, Денис.

Я беру протянутый платок и отворачиваюсь к окну, чтобы никто не видел, как меня колотит, как душат текущие слезы. Кабанюшечка, проснись, пожалуйста… Елисеюшка… Пожалуйста…

У меня обрывается дыхание, когда я вижу открытые двери палаты и суетящихся около нее людей. Бледная Виктория Александровна ругается с врачами, Сергей Яковлевич едва сдерживает ее…

Нет…

Лера с подушками, Бык с одеялом…

Нет! Только не это…

Я силюсь сделать шаг, но ноги не слушаются меня…

На каталке вывозят Елисея, укрытого с головой простыней…

И мой мир летит под откос. Как в тот день, ледяная рука рвет ребра и тянет свои костлявые пальцы к застывшему в миг сердцу, чтобы раздавить его.

– Нет! – вскрикиваю я, захлебываясь слезами, и рвусь из рук Дюка. – Нет! Нет! Нет! Верните его обратно! Он живой! Он живой! Верните его!

Виктория Александровна отталкивает Лиховецкого и перехватывает меня, обнимая. Что-то шепчет, прижимая к себе, но я ничего не слышу. Я умерла. В голове пустота. Внутри пустота. Выжженное и потом замороженное костлявыми пальцами ничто.

43

По щеке проходится что-то влажное и шершавое. И еще раз, уже с другой стороны. Кто-то тихо скулит, топчется рядом, пихается под бок и осторожно устраивается, выдыхая в ладонь. Но мне все равно. Меня больше нет. Я проваливаюсь обратно в зыбкую темноту, так и не вынырнув из нее до конца. Я не хочу дышать. Мне незачем больше дышать. Мне некем дышать.

– Гуль, Галл, брысь отсюда, паршивцы.

Вика ругается. Что-то холодное опускается на лоб, потом на запястье. Зачем? Я не хочу жить. Не надо меня спасать. Мне больше незачем жить.

– Вика? Как она?

Лиховецкий. Уговорил уехать. Уговорил бросить Елисея одного в палате. «Так надо. Все будет хорошо, Забава.» Хорошо не будет. Ничего уже не будет. Без него меня нет. Он – мое дыхание. Дыхание, которого больше нет.

– Конченный идиот!

Снова Вика. Снова ругается шепотом, словно боится разбудить. Только мне все равно. Я лечу в темную пустоту, растворяясь в ней. Я теперь тоже пустота.

– Бык, только осторожно.

– Не бухти под руку! Лучше дверь подержи.

Твиксы. Меня куда-то несут. Наверное, выкинуть на помойку. Плевать. Все равно.

– Упыри! Какого хрена вы творите?

– Виктория Александровна… так будет лучше… хозяйке будет лучше…

– Мало мне одного идиота, еще вы туда же… Да уйдите оба! Сама сделаю… Сейчас, моя девочка… Спи, моя хорошая… Ш-ш-ш… Гуль, Галл, паршивцы, куда… черт с вами…

Справа снова приваливается что-то тяжелое и горячее, а слева, в ладони, тепло. Убаюкивающее, успокаивающее и такое родное тепло…

Что-то колет кончик моего носа. Так знакомо и нереально одновременно, что я ругаюсь, чтобы от меня, наконец, отстали. Сворачиваюсь под одеялом недокалачиком – Гуль и Галл не дают спрятаться под него с головой полностью, сопят своими носопырками, привалившись спинами к моей спине, – и открываю глаза, чтобы закрыть их и, ущипнув себя до боли, открыть, не веря в реальность увиденного. Всхлипнув, я боюсь сделать вдох, боюсь пошевелиться и спугнуть свое видение – пульсирующую венку на шее. Только пальцы оказываются смелее, а, может, спешат убедиться сами и убедить меня в собственном сумасшествии. В подушечки ударяется раз, потом второй, третий, а я все не верю, боюсь обмануться и тянусь к ней губами, размазывая слезы. Удар, второй, третий – мой, родной…

– Скажи мне, что это ты, – шепчу я.

Только горло хрипит, рвет слова на части, пока пальцы скачут по подбородку, щеке, виску, носу, губам. Теплым, родным, любимым. И венка все бьется и бьется мне в губы, отзывается на шепот, баюкая, вдыхая в вынывающее сердце саму жизнь, притупляя боль, от которой глаза застилают слезы…

– Мой Кабанюшечка… Это же ты… Я знала… Я знала…

Мои пальцы отрывают от губ Елисея, кладут на его грудь, и я растворяюсь в гулких ударах, пробивающих все тело, излечивающих мою разорванную в клочья душу. Бу-бух, бу-бух, бу-бух. Еще не набравшее свою силу, но уже гораздо увереннее.

– Послушай. Это все ты, моя девочка. Слушай, как оно бьется для тебя.

– Виктория Александровна… как? – всхлипываю я.

– Ничего не говори, моя хорошая. Ничего не нужно говорить. Он живой… Главное, что живой… Ты послушай, а я…

Она выпускает мою руку, мягко гладит по плечу и, поцеловав в висок подрагивающими губами, медленно, будто сомнамбула, побрела к дверям, прижимая к груди ладошку.

Я не знаю сколько времени пролежала в постели, не считала сколько раз мне в ладонь ударилось сердце Елисея и сколько раз ответило мое. Я слушала, слушала, слушала и не могла оторваться. Выгнала Твиксов с едой – мне было не до нее, нарычала на Лайка, сунувшегося с подносом в комнату. И только Виктория Александровна уговорила меня сходить перекусить и принять душ, пока она будет менять капельницы и снимать кардиограмму.

С мокрыми волосами я спустилась вниз и поздоровалась с Сергеем Яковлевичем и Лерой. Почему-то она и две других девушки, приходившие в больницу, не вызывали у меня приступов ревности, как Юлиана, хотя и выглядели ни