Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

И Павел Павлович, и Спиридон то и дело поворачивали беседу на крестьянские темы: большое хозяйство они иначе не представляли себе, как хозяйство крестьянское. Карие глаза Оли Вороновой пристально присматривались к ним и сочувственно теплели, когда Павел Павлович негромко говорил:

– Я так считаю: сколько кругом работает народу, а без толку. А чтоб с толком работали – надо учить. А кто научит? Мужик? Ну его к чёрту, его учить трудно. Вот Эдуард Николаевич всё подсчитали и рассказали. Это верно. Так работать же надо! А этот чёрт работать так не будет. Ему дай своё…

– Колонисты же работают? – осторожно говорит Спиридон, человек с большим и умным ртом.

– Колонисты, – улыбается грустно Павел Павлович, – это же, понимаешь, совсем не то.

Оля тоже улыбается, складывает руки, как будто собирается раздавить орех, и вдруг задорно перебрасывает взгляд на верхушки тополей. Золотистые косы Ольги сваливаются с плеч, а за косами опускается вниз и внимательный серый глаз Павла Павловича.

– Колонисты не собираются хозяйничать на земле и работают, а мужики всю жизнь на земле, и дети у них, и всё…

– Ну, так что? – не понимает Спиридон.

– Понятно что! – удивлённо говорит Оля. – Мужики должны ещё лучше работать в коммуне.

– Как же это должны? – ласково спрашивает Павел Павлович.

Оля смотрит сердито в глаза Павла Павловича, и он на минуту забывает о её косах, а видит только этот сердитый, почти не девичий глаз.

– Должны! Ты понимаешь, что значит «должны»? Это тебе, как дважды два – четыре.

Разговор этот слушают Карабанов и Бурун. Для них тема имеет академическое значение, как и всякий разговор о «граках», с которыми они порвали навсегда. Но Карабанова увлекает острота положения, и он не может отказаться от интересной гимнастики:

– Ольга правильно говорит: должны – значит, нужно взять и заставить…

– Как же ты их заставишь? – спрашивает Павел Павлович.

– Как попало! – загорается Семён. – Как людей заставляют? Силой. Давай сейчас мне всех твоих граков, через неделю у меня будут работать как тёпленькие, а через две недели благодарить будут.

– Какая ж у тебя сила? Мордобой? – прищуривается Павел Павлович.

Семён со смехом укладывается на скамью, а Бурун сдержанно-презрительно поясняет:

– Мордобой – это чепуха! Настоящая сила – револьвер.

Оля медленно поворачивает к нему лицо и терпеливо поучает:

– Как ты не понимаешь, если люди должны что-нибудь сделать, так они и без твоего револьвера сделают. Сами сделают. Им нужно только рассказать как следует, растолковать.

Семён, поражённый, подымает со скамьи вытаращенное лицо:

– Э-э, Олечко, цэ вы кудысь за той, заблудылысь. Растолковать… ты чуешь, Бурун? Ха? Що ты ему растолкуешь, коли вин хоче куркулём буты?

– Кто хочет куркулём? – Ольга возмущённо расширяет глаза.

– Как кто? Та все. Все до одного. Ось и Спиридон, и Павло Павлович…

Павел Павлович улыбается. Спиридон ошеломлён неожиданным нападением и может только сказать:

– Ну, дывысь ты!

– От и дывысь! Вин комсомолець тилько тому, що земли нэма. А дай ему зараз двадцать десятин, и коровку, и овечку, и коня доброго, так и кончено. Сядэ тоби ж, Олечко, на шию и поидэ.

Бурун хохочет и подтверждает авторитетно:

– Поедет. И Павло поедет.

– Та пошли вы к чёрту, сволочи! – оскорбляется, наконец, Спиридон и краснеет, сжимая кулаки.

Семён ходит вокруг садовой скамейки и высоко подымает то одну, то другую ногу, изображая высшую степень восторга. Трудно разобрать, серьёзно он говорит или дразнит деревенских людей.

Против скамейки на травке сидит Силантий Семёнович Отченаш. Голова у него, «как пивной котёл», морда красная, стриженый бесцветный ус, а на голове ни одной волосинки. Такие люди редко у нас теперь попадаются. А раньше много их бродило по Руси – философов, понимающих толк и в правде человеческой, и в казённом вине.

– Семён это правильно здесь говорит. Мужик – он не понимает компании, как говорится. Ему если, здесь это, конь, так и лошонка захочется, – два коня это чтоб было, и больше никаких данных. Видишь, какая история.

Отченаш жестикулирует отставленным от кулака большим корявым пальцем и умно щурит белобрысые глазки.

– Так что же, кони человеком правят, что ли? – сердито спрашивает Спиридон.

– Здесь это, правильно: кони правят, вот какая история. Кони и коровы, смотри ты. А если он выскочит без всяких, так только сторожем на баштан годится. Видишь, какая история.

Силантия все полюбили в коммуне. С большой симпатией относится к нему и Оля Воронова. И сейчас она близко, ласково наклоняется к Силантию, а он, как к солнцу, обращает к ней широкое улыбающееся лицо.

– Ну что, красавица?

– Ты, Силантий, по-старому смотришь. По-старому. А кругом тебя новое.

Силантий Семёнович Отченаш пришёл к нам неизвестно откуда. Просто пришёл из мирового пространства, не связанный никакими условностями и вещами. Принёс с собой на плечах холщовую рубаху, на босых ногах дырявые древние штаны – и всё. А в руках даже и палки не было. Чем-то особенным этот свободный человек понравился колонистам, и они с большим воодушевлением втащили его в мой кабинет.

– Антон Семёнович, смотрите, какой человек пришёл!

Силантий с интересом смотрел на меня и улыбался пацанам, как старый знакомый:

– Это что же, как говорится, ваш начальник будет?

И мне он сразу понравился.

– Вы по делу к нам?

Силантий расправил что-то на своей физиономии, и она сразу сделалась деловой и внушающей доверие.

– Видишь, какая, здесь это, история. Я человек рабочий, а у тебя работа есть, и никаких больше данных.

– А что вы умеете делать?

– Да как это говорится: если капитала здесь нету, так человек всё может делать.

Он вдруг открыто и весело рассмеялся. Рассмеялись и пацаны, глядя на него, рассмеялся и я. И для всех было ясно: были большие основания именно смеяться.

– И вы всё умеете делать?

– Да, почитай, что всё… видишь, какая история, – уже несколько смущённо заявил Силантий.

– А что же всё-таки…

Силантий начал загибать пальцы:

– И пахать, и скородить[45], это, и за конями ходить, и за всяким, здесь это, животным, и, как это говорится, по хозяйству: по плотницкому, и по кузнецкому, и по печному делу. И маляр, значит, и по сапожному делу могу. Ежели это самое, как говорится, хату построить – сумею, и кабана, здесь это, зарезать тоже. Вот только детей крестить не умею, не приходилось.

Он вдруг снова громко рассмеялся, утирая слёзы на глазах, – так ему было смешно.

– Не приходилось? Да ну?

– Не