Неудавшаяся империя. Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева - Владислав Мартинович Зубок

о том, что все мировые войны развязывались империалистическими «поджигателями войны» в целях наживы? А что если эти империалисты развяжут ядерную войну, только чтобы предотвратить «неизбежную» победу социалистической революции? Быть может, Советскому Союзу следует заранее договориться с мелкой и даже крупной буржуазией капиталистических стран, чтобы предупредить угрозу ядерной войны? Ботвинник заключал: «Если компромисс может избавить человечество от атомной войны и привести к победе революции (без войны), он, по-видимому, не может вызывать возражений». Наивно-логичные вопросы и выводы Ботвинника метили в самое сердце советской идеологии и пропаганды. Шахматиста хотели исключить из партии, но ввиду его всемирной известности просто попросили замолчать[516].

22 ноября 1955 года советские ученые-ядерщики провели успешное испытание бомбы мощностью в 1,6 мегатонны. В отличие от заряда, взорванного в августе 1953 года, эта бомба была действительно «сверхмощной» – основанной на эффекте «лучевой имплозии» и термоядерного синтеза. Теперь Игорь Курчатов и его коллеги знали, что им, как и американцам, под силу создавать ядерные бомбы практически неограниченной мощности. Когда испытание закончилось, маршал Митрофан Неделин, начальник испытаний, пригласил и военных и ученых на банкет. Там Андрей Сахаров произнес тост за то, чтобы «наши изделия взрывались так же успешно, как сегодня, над полигонами, и никогда – над городами». Сахаров, по его словам, уже тогда испытывал «целую гамму противоречивых чувств, и, пожалуй, главным среди них был страх, что высвобожденная сила может выйти из-под контроля, приведя к неисчислимым бедствиям». Даже Курчатов, научный руководитель советского ядерного проекта, разделял эти опасения – к огромному неудовольствию Хрущева, который терпеть не мог пацифизма в любых его проявлениях. На банкете Неделин ответил на тост Сахарова притчей: «Старик перед иконой с лампадкой, в одной рубахе, молится: “Направь и укрепи, направь и укрепи”. А старуха лежит на печке и подает оттуда голос: “Ты, старый, молись только об укреплении, направить я и сама сумею!”» Сахаров вспоминал: «Неделин счел необходимым дать отпор моему неприемлемому пацифистскому уклону, поставить на место меня и всех других, кому может прийти в голову нечто подобное»[517].

В высших военных кругах царил оптимизм, милитаристская бравада, помноженная на идеологическую уверенность в правоте «нашего дела». Сомнения, связанные с угрозой ядерной войны, подавлялись в зародыше. Исключением среди советских военных был маршал Георгий Жуков, сменивший Булганина на посту министра обороны. На встрече с Эйзенхауэром в Женеве в июле 1955 года советский маршал согласился с президентом США в том, что теперь, когда появилось атомное и водородное оружие, многие старые понятия и принципы нуждаются в переоценке. Жуков отметил, что «провел много учений с применением атомного и водородного оружия [здесь маршал сильно преувеличил свой опыт. – В. З.]и лично видел, насколько смертоносно это оружие». Он добавил, что «если бы в первые дни войны США сбросили 300–400 бомб на СССР, а Советский Союз, со своей стороны, сбросил такое же количество бомб на США, то можно себе представить, что произошло бы с атмосферой». Жуков и Эйзенхауэр пришли к согласию, что лишь последовательные меры по укреплению взаимного доверия и контролю над вооружениями позволят двум сторонам выйти из сложившегося положения и преодолеть взаимные опасения. То, что в последующем Жуков поддержал идею «открытого неба» на обсуждении в Президиуме ЦК, дает основание предположить, что он был искренен в беседах с американским президентом[518].

«Ядерная доктрина» Хрущева

В феврале 1956 года Хрущев и его коллеги по коллективному руководству решили устранить противоречие между партийными догмами и реалиями ядерного века. Выступая на XX съезде КПСС, Хрущев отказался от сталинской доктрины о неизбежности третьей мировой войны и противопоставил ей принцип «мирного сосуществования» двух систем – капиталистической и социалистической. Однако Хрущев пересмотрел сталинское толкование марксистско-ленинской теории лишь наполовину. Он заявил на съезде, что «пока на земном шаре остается капитализм, реакционные силы, представляющие интересы капиталистических монополий, будут и впредь стремиться к военным авантюрам и агрессии, могут пытаться развязать войну». «Фатальной неизбежности войн нет», – заключил Первый секретарь, – прежде всего, потому что «теперь имеются мощные общественные и политические силы, которые располагают серьезными средствами для того, чтобы не допустить развязывания войны империалистами». Влиятельные круги на Западе, сказал в заключение Хрущев, стали осознавать, что в атомной войне победителей не будет[519].

Хрущев продолжал верить, что ленинская концепция империализма не устарела – просто советское термоядерное оружие стало новым фактором, которое заставит империалистов одуматься. Испытание сверхбомбы в ноябре 1955 года дало советскому лидеру дополнительный силовой аргумент. Еще одним таким аргументом стал произведенный 20 февраля 1956 года успешный запуск первой советской баллистической ракеты средней дальности с ядерной боеголовкой. Мысль об ужасной мощи ракетно-ядерного удара овладела воображением Хрущева. И опять, как и после просмотра в 1953 году фильма о ядерном испытании, он укротил свой страх и стал искать способы применения обретенной мощи. Вывод, к которому он пришел, гласил: «Пусть эти бомбы действуют на нервы тем, кому хотелось бы разжечь войну»[520].

Ближайшей целью Хрущева было создать видимость ядерного равновесия и тем самым подорвать позиции НАТО и других военно-политических союзов, созданных в 1954–1955 гг. президентом Эйзенхауэром и госсекретарем Даллесом. Среди этих союзов была Организация центрального договора (СЕНТО, или Багдадский пакт) и Организация договора Юго-Восточной Азии (СЕАТО). В Турции, являвшейся членом СЕНТО, были развернуты американские ракеты, и Хрущеву хотелось от этих ракет избавиться. Но ему хотелось и большего: чтобы Соединенные Штаты признали СССР равной державой – и по силе, и по роли в мировых делах. По мнению Хрущева, американцы могли бы пойти на это лишь в том случае, если их поставить перед суровым выбором – между войной и миром. «Есть только два пути», – сказал первый секретарь ЦК на XX съезде партии. «Либо мирное сосуществование, либо самая разрушительная война за всю историю человечества. Третьего пути нет»[521]. Хрущеву надо было, чтобы в это поверили и американцы, а для этого он решил убедить США в том, что не остановится перед применением ужасающего оружия в случае конфликта. Так обращение Хрущева в ракетно-ядерную веру подтолкнуло его не к умеренному и осторожному отношению к ядерному сдерживанию, а к ядерному блефу, намеренному балансированию на грани войны.

В известном смысле Хрущев шел по стопам президента Эйзенхауэра и госсекретаря Даллеса. Эти политики, в душе питая отвращение к перспективе ядерного Армагеддона, тем не менее прилагали все усилия к тому, чтобы США удерживали за собой ядерное преимущество, а значит, могли с помощью «ядерного зонтика» решать свои внешнеполитические задачи. Джон Ф. Даллес, по свидетельству авторитетного