Континент коротких теней - Пауль Вернер Ланге

Африку командирами колониальной армии. Их немецким коллегой наряду с другими может быть назван Герман фон Виссманн (1853–1905) — офицер и путешественник, первым пересекший Экваториальную Африку с запада на восток, а затем командовавший колониальной армией в Восточной Африке. Или Густав Нахтигаль — блестящий, беззаветный исследователь, генеральный консул империи, прокладывавший путь германскому колониальному владычеству в Западной Африке. Сознавали ли эти люди, какую роль уготовила им их родина? В данном случае это неважно. Как правило, они действовали в полном согласии с идеологией правящих классов. Впрочем, трудно сказать, откуда могла бы взяться другая идеология. Хотя пламя гуманизма, возможно, еще теплилось в каминах благополучных бюргерских домов, но, по существу, оно уже служило тому, чтобы проложить путь более совершенному эксплуататорскому строю. Сложившееся положение вещей подчинило себе почти всех исследователей Африки, и неважно, какой они были национальности. Примером тому может служить швейцарец Вернер Мунцингер (1832–1875), который не только обогатил Европу знаниями о северных областях Восточной Африки, но был еще полномочным представителем трех наций и погиб во время военной экспедиции против народов, которые он изучал.

Все это, естественно, значительно обедняло содержание путевых заметок и сообщений, поскольку речь шла лишь о том, чтобы в наиболее короткие сроки разведать как можно большие пространства и удовлетворить потребности тех, кто их сюда посылал. Впрочем, довольно часто эти цели совпадали с собственными. И если описание пройденных маршрутов и географических деталей велось сравнительно четко, то этнографические исследования ограничивались отражением отдельных курьезных случаев.

237

Постепенно центральное место в повествованиях наряду с описанием природных условий и экзотических особенностей, отмечавшихся с симпатией, содроганием или покровительственно, занял герой, сам являвшийся путешественником и способный преодолеть все на свете. Один из таких героев, наиболее удачливый, носил имя Генри Мортон Стэнли (1841–1904). С ним мы уже встречались в главе, рассказывавшей о Давиде Ливингстоне. Стэнли был журналист, и, очевидно, поэтому его стиль отличался от стиля других путешественников. Тем не менее он стал олицетворением целой эпохи.

«Ненавидь не человека, а злое дело» (тсвана, Южная Африка).

Чтобы понять успех и низость, преданность и презрение, свойственные этому человеку, необходимо упомянуть хотя бы некоторые эпизоды из его жизни. Джон Роуленде — таково его настоящее имя — никогда не знал своего отца, а мать была слишком бедна и, видимо, слишком молода, чтобы иметь желание воспитывать ребенка. Кроме того, это касалось ее репутации в обществе и шансов на будущее, поскольку позор внебрачной связи был слишком тяжким гнетом. И так как маленького Джона нельзя было поместить в благородный пансион или спрятать в швейцарском замке, его как неизбежное зло стали сбывать с рук на руки.

В определенном смысле можно считать, что отчимом Стэнли было капиталистическое общество. И это общество не сразу нашло ему достойное применение. Родственники, напуганные затратами на содержание ребенка, избавились от него, сдав в приют, и он оказался во власти полусумасшедшего, который наставлял своих наголо стриженных воспитанников, избивая их до крови березовыми розгами. Играть дети могли только тогда, когда погода не позволяла работать. Многие не выносили зверских избиений. Результатом такого воспитания были сломленные, безвольные создания, гордые лишь тем, что не принадлежат к жителям ирландского квартала, этому скопищу отверженных. Но находились и такие, кто приходил к убеждению, что надо быть еще более жестоким, еще более ловким и хитрым, чтобы пробиться в жизни. Однажды Джон Роуленде, не выдержав издевательств, швырнул в лицо ненавистному мучителю разбитые очки и убежал. Но этим он еще не обрел свободы, его по-прежнему продолжали обманывать и использовать как опустившиеся родственники, так и капитан корабля, на котором он в конце концов попал в Америку. Как и многие европейцы, мальчик видел в Соединенных Штатах «первую ступень на пути к достоинству и свободе». Как и некоторым другим, ему действительно повезло. В Новом Орлеане он нашел место в одном из торговых предприятий Генри Стэнли, купца с «мягким сердцем и твердым черепом», который принял его, как отец.

Когда ему исполнилось двадцать лет, в США началась Гражданская война (1861–1865), но Стэнли считал себя скорее ловким дельцом, чем патриотом. Вопрос рабства никогда его особенно не волновал.

238

Это была не его война. И лишь когда ему прислали нижнюю юбку, уязвленное самолюбие заставило его вступить в армию Южных штатов, что положило конец его мечтам о свободе и достоинстве: «Заповеди господни «ты не должен» были переделаны в «ты должен». Ты должен убивать, лицемерить, лгать, красть, клеветать, вожделеть, ненавидеть и проклинать, а если на тебе при этом еще и красивый мундир, то будь ты хоть президентом, хоть простолюдином, никто тебя не осудит. Запрет не творить подобные вещи был отменен, а распутство и преступления всех мастей были разрешены».223 Во время военных действий и в лагере для военнопленных, видя обозы с трупами, невероятную подлость и зверства, Стэнли понял, что все еще находится в приюте, хотя розгами теперь уже размахивали другие, и что, как и там, здесь выживает самый беспощадный и самый предприимчивый. Отныне он таков, каким останется навсегда: одинокий, агрессивный, тщеславный мужчина с «железной волей».

После плена Стэнли вновь работал на судах. Некоторое время служил на военном корабле Северных штатов, затем его жизнь походила на ту, какую позже вел Джек Лондон. Начало его журналистской деятельности покрыто мраком. Штатным корреспондентом он стал в 1867 году. При выполнении первого большого задания — серии репортажей об «умиротворении» индейцев в западных прериях — он получил уроки обхождения с «примитивными» народами, которые никогда не забывал. Каковы были результаты этих уроков, показывает сделанный им вывод, что «истребление индейцев — это в первую очередь не вина белых, а в основном следствие неукротимой дикости самих красных племен». Но Стэнли крайне редко выражался так определенно. В своих очерках он демонстрировал сдержанную симпатию к мужественному врагу, изображал события захватывающе, сентиментально и в то же время поверхностно — дар истинного военного журналиста. Именно в качестве такового он и отрекомендовался в 1868 году Джеймсу Гордону Беннету, издателю газеты «Нью-Йорк геральд», имевшей самый большой в Америке тираж. Корреспондентом этой газеты он впервые попал в Африку — в качестве свидетеля колониальной войны.

Арена действий — Эфиопия, которая в отличие от Египта и Судана все еще отстаивала свою независимость. А с предстоящим открытием Суэцкого канала страна приобретала особое значение. Эфиопское побережье Красного моря с XVI века находилось под турецко-египетским правлением, и, следовательно, теперь на него должно было распространиться британское влияние. И