Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

власти стремились не допустить, чтобы именно британские религиозные фанатики спровоцировали беспорядки. Эта логика оставалась важной и после 1833 г., когда правительство сняло ограничения с иммиграции европейцев в Индию, – она постоянно всплывала в первых депешах Джона Стюарта Милля, написанных им от имени компании.

Сами индийцы высмеивали идею о том, что им требуется какая-то особая защита от колких и оскорбительных замечаний. На протяжении 25 лет английские миссионеры делали все возможное для дискредитации местных религий, отмечали Раммохан Рой и его единомышленники в Калькутте в 1823 г., проповедуя и публикуя выпады против них на всех туземных языках. Тем не менее «никакой тревоги в обществе не возникает, ибо [индийцы] обладают правом защищать свою религию теми же средствами… Многие из них пользуются свободой печати, чтобы оппонировать трудам английских миссионеров, и не считают нужной никакую иную защиту».

Индийцы ничем не отличались от просвещенных европейцев в своих взглядах на религиозную терпимость и свободу выражения мнений, настаивал Рой: они тоже были убеждены, «что истинная религия не нуждается в поддержке меча или судебных наказаниях для своей защиты». Этот аргумент оборачивал против британских властей их собственные любимые доводы в защиту религиозной терпимости и свободы печати. Вместе с тем его слова опирались и на реальный опыт – индуисты, мусульмане и последователи иных верований на протяжении веков мирно соседствовали друг с другом по всей Индии. Как отмечал Лестер Стэнхоуп, принципы религиозной свободы имеют в Индии гораздо более давние традиции, чем в самой Англии.

Более того, не только прозападные реформаторы вроде Роя стали приверженцами новой издательской технологии. Многие его консервативные оппоненты-индуисты тоже активно использовали ее. На широкое распространение возмутительных, по их мнению, религиозных взглядов через издаваемые Роем газеты на местных языках они отвечали не насилием или жалобами на оскорбления, а созданием собственных еженедельных изданий. «Утверждать, что религиозные дискуссии вызовут межконфессиональную вражду среди жителей Индостана, – значит не знать их истории, – подчеркивал Стэнхоуп, проживший с индийцами почти десятилетие. – Это толерантный народ, обожающий обсуждения, особенно религиозных вопросов».

Однако к 1830-м гг. подобные факты все чаще игнорировались – их заслоняли британские предрассудки относительно врожденной неполноценности и неразумности индийцев, что наглядно выражалось среди прочего в огромной популярности у английских законодателей «Истории Британской Индии» Джеймса Милля. Молодой Том Маколей был одним из тех, на кого в Англии оказала сильное влияние эта работа, а также другие рассказы об убогости индийской культуры. Он родился в 1800 г. и рос в окружении ведущих фигур Ост-Индской компании, многие из которых были ревностными евангелистами, видевшими в обращении Индии в христианство божественную миссию Британии. В Лондоне в 1831 г., только приступая к работе над политикой в отношении Индии, Маколей попытался встретиться с приехавшим Раммоханом Роем, который казался ему замечательным человеком. Однако чем дольше он занимал посты в индийской администрации и чем больше знакомился со страной, тем снисходительнее относился к ее «отсталой культуре» и «ложным религиям». Управлять черными и цветными в далеких колониях утомительно, жаловался молодой член парламента и министр весной 1833 г., разрабатывая новый закон об управлении Индией, в то время как другие (включая его отца, известного аболициониста Закари Маколея) продвигали законопроект об отмене рабства в Вест-Индии. «Меня донимают все – от Моголов и методистов до Раммохана Роя и Общества по борьбе с рабством», – писал он младшей сестре:

Негры в одном полушарии, брамины в другом не дают мне спокойно ужинать и спать своим постоянным вопросом «Разве я не человек и не брат?».

Несколько недель спустя, выступая в парламенте, Маколей изложил свое видение Индии и управления ею. Это была страна колоссального богатства и гигантский будущий рынок для британской торговли. Но в то же время она представляла собой «разложившееся общество», политически «нечистое», загадочное место, где европейские взгляды на свободу и исторический прогресс не действуют. Британцы, заключал он, должны проявлять крайнюю осторожность. Их «просвещенный и отеческий деспотизм» уже начинает преобразовывать страну – примерно так же, как римляне приносили цивилизацию покоренным народам, – и все же ясно, что индийцам («иным физически и нравственно») нельзя доверять европейские политические права и свободы. Наверное, в будущем это станет возможным, но пока, даже если «высшие классы туземцев» вырастут в интеллектуальном отношении, превосходство европейской расы остается очевидным.

В следующем году Маколей при поддержке Джеймса Милля был назначен в недавно созданный Верховный совет Индии. Он с воодушевлением взялся за «написание законов для покоренной расы» и удовлетворенно принял крупное жалованье, которое обеспечивало его на всю жизнь. Однако четыре года, проведенные на субконтиненте, ничуть не поколебали его убежденности в «безмерной» пропасти между превосходящими знаниями европейцев и «ошибочностью» прошлой и нынешней индийской учености. Так и не удосужившись выучить местные языки, в 1835 г. он заявил индийскому правительству, что «одна полка хорошей европейской библиотеки стоит всей здешней литературы Индии и Аравии». Когда примерно в то же время он призывал коллег продвигать в Индии свободу печати, то имел в виду лишь несколько сотен белых поселенцев. Разум «бенгальца», писал он позже, «слаб до беспомощности». Такое же пренебрежительное отношение к индийцам и их якобы чуждого европейцам складу ума пронизывало и написанный им вскоре после этого новый свод законов.

КОЛОНИАЛЬНАЯ ПРАКТИКА

Завершив работу над проектом кодекса в 1837 г., Маколей покинул Индию и больше туда не возвращался. В течение многих лет сменявшие друг друга администрации то игнорировали его текст, то вносили в него изменения. Затем, после великого восстания 1857 г., когда британское правительство в панике взяло на себя непосредственный контроль над субконтинентом, отняв его у Ост-Индской компании, и спешно пыталось укрепить свой имидж справедливых правителей, действующих по равным для всех законам, уголовный кодекс Маколея был наконец принят в 1860 г. Когда предложение Маколея только начинали обсуждать среди местных юристов и судей, именно запрет на «оскорбление религиозных чувств» вызывал особо острую критику. Но в итоге он остался без изменений (статья 298 нового кодекса), точно так же как базовые положения об устной клевете (статья 499) и «возбуждении недовольства в отношении власти» (статья 124A).

Уже в конце 1830-х гг. опытный судья из Мадраса Джон Фрайер Томас предупреждал, что введение уголовной ответственности за любой «жест или звук… способный задеть религиозные чувства или предрассудки другого» опасно и чревато злоупотреблениями: если ее примут, то «уголовным преследованиям не будет конца». Это станет не только неоправданным ограничением честного и естественного выражения мнения, но и новым оружием в руках религиозных групп, которые и без того часто используют суды в качестве орудия в своих разборках. Вместо того чтобы утихомирить межрелигиозную вражду, уголовное наказание за оскорбление чувств