Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

верующих только усугубит ситуацию: «Если суды будут постоянно открыты для фанатиков различных сект по малейшему поводу, это приведет к разжиганию фанатизма и усилению вражды между разными конфессиями». Именно так и случилось.

Британцы обожали представлять свое законодательство и своих судей как рациональных, нейтральных арбитров, стоящих над схваткой, поддерживающих мир среди вспыльчивых, иррациональных индийских подданных – устанавливающих порядок и устраняющих раздоры. Но на деле введение и применение их уголовного кодекса породило гораздо больше конфликтов, чем смогло решить. Поскольку новый закон предполагал и поощрял демонстрацию религиозных чувств, индийцы все чаще стали воспринимать их как нечто хрупкое и легкоуязвимое, а заодно и использовать власть государства для наказания тех, кто наносит обиду.

В особенности, наряду с британской политикой деления индийцев на фиксированные религиозные категории и противопоставления их друг другу, новые законы об оскорблении чувств верующих обострили разногласия между индуистами и мусульманами. В 1830-х гг. такого антагонизма практически не было. Судья Томас не отмечал его, а сталкивался прежде всего с разногласиями сект внутри каждой религии – сунниты выступают против шиитов; последователи Шивы ругают почитателей Вишну; а среди вишнуитов, в свою очередь, противоборствуют ветви Вадакалай и Тенкалай. Однако Маколей, со свойственной ему привычкой мыслить прямолинейно, видел лишь борьбу между «индусами» и «магометанами», и к концу века именно это деление стало основной линией правоприменения. Как жаловался уже его преемник Джеймс Фицджеймс Стивен (правда, только после возвращения в Англию), этот закон оказался по-настоящему ужасным: совершенно необоснованным, открытым для злоупотреблений и «способным привести к жестокостям и преследованиям, если власть когда-нибудь попадет в руки индусов или магометан».

Со временем сфера применения этих положений расширялась. Начиная с 1898 г. преступлением стало не только оскорбление религиозных чувств любого лица, но и попытка «возбудить вражду или ненависть между различными слоями» населения (статья 153A). В 1927 г., когда после серии письменных выпадов индуистов в адрес пророка Мухаммеда вновь возник вопрос о границах закона, была добавлена еще одна чрезвычайно широкая статья об уголовной ответственности за умышленные «оскорбления религии или религиозных убеждений… какого-либо класса граждан Индии» (статья 295A). С этого момента защите от оскорблений подлежали уже не только отдельные лица, но и целые религиозные группы.

Организованная кампания давления на мусульман, которая привела к принятию этого закона, стала символом превращения борьбы за юридические процедуры и право наказывать за оскорбление в источник коллективной идентичности для верующих разных сект и религий. Но наряду с этим все более явным стремлением превратить законы против религиозных оскорблений в оружие, а также склонностью британцев видеть в их ужесточении наилучший путь к сохранению колониального контроля существовала и иная традиция – взгляды индийских лидеров, которые придерживались гораздо более терпимого отношения к вопросам религиозных споров, оскорблений и соответствующего правоприменения.

В 1898 г. британцы добавили в уголовный кодекс статью 153A, поскольку, как пояснил тогдашний законовед на заседании Законодательного совета, «сектантская вражда» угрожает не только благополучию затронутой группы, но и «очень опасна… [потому что] может привести к взрыву». Аналогичным образом были ужесточены и статьи 124A (недовольство) и 505 (распространение слухов, способных вызвать беспорядки) в силу того, что «язык, который можно терпеть в Англии, недопустим в Индии, где он легко переходит в действие». Индийцы крайне склонны к насилию, а устная нелояльность «куда хуже письменного подстрекательства, поскольку действует более непосредственно на невежественные, а значит, опасные слои населения». Все британские коллеги этого законоведа поддержали мнение, что подобные меры необходимы перед лицом более 250 млн азиатов, преимущественно невежественных и доверчивых.

Кроме того, члены совета считали, что ограничивать наказания только случаями прямого подстрекательства к беспорядкам, как того требует законодательство Англии, или учитывать намерения авторов или ораторов совершенно невозможно в колониальных условиях: там следует учитывать «нацеленность написанного или сказанного, а также совокупное воздействие уничижительных нападок [то есть критики британского правления] на умы невежественного и легко возбудимого населения». В ответ на шквал общественной критики новых положений некоторые британские чиновники привычно уверяли, что свобода печати не пострадает, в то время как другие ворчали, что «философские трактаты о правах личности и свободе обсуждения» совершенно не подходят для дикой индийской реальности. Критика британского правления со стороны индийцев нарастает год от года, как прямо заключил губернатор Бенгалии, а полуграмотных туземцев слишком много – следовательно, законы нужно ужесточать. «Ни одно правительство, подобное нашему в Индии, не может позволить, чтобы ум невежественного и доверчивого восточного населения постепенно отравлялся постоянной клеветой на власть и ее действия».

К этому времени, однако, в Законодательный совет вошел ряд лояльных, тщательно подобранных индийских членов. Большинство из них в 1898 г. решительно осудили предлагаемые законы как нарушающие свободу слова и оскорбительные в своих предпосылках для местного населения. В течение восьми часов, в ходе заключительных дебатов в совете, они держали оборону: голосовали против новых норм, ссылались на свои прежние письменные возражения, вносили одну за другой поправки, пусть и безуспешные. Формулировка статьи о подстрекательстве к мятежу была абсурдно расплывчатой, указывал Гангадхар Рао Читнавис из Нагпура: «недовольство» нигде не определено и его невозможно измерить, да и вообще эти нововведения совершенно излишни – «образованное индийское общество» отвергает утверждения британцев, будто их соотечественники способны на насилие под влиянием газетных публикаций. Что касается статьи 153A, то индуисты и мусульмане в Индии в целом жили в мире, а новый закон ставил эту гармонию под угрозу. Любой «чрезмерно рьяный полицейский, будь то индуист или мусульманин» мог злоупотребить законом, а «любители скандалов с радостью воспользуются им как оружием против оппонентов, и вражда в обществе лишь усилится».

Стыдно, что правительство отказалось перевести эти предложения на местные языки, отмечал Панапаккам Анандачарлу, выдающийся южноиндийский адвокат, журналист и член Индийского национального конгресса. Несмотря на то что в известность поставили только англоязычное меньшинство, все средства выражения общественного мнения в Индии выступили против нового закона о подстрекательстве. Смехотворно выглядело и утверждение правительства, будто образованные индийцы не могут представлять интересы масс: «Если не они, то кто и по какому праву?» Закон строится на ошибочных основаниях, его принятие станет демонстрацией пренебрежительного отношения «ко всему народу страны». Эти поспешно проталкиваемые инициативы, соглашался адвокат Бишамбар Натх, были отвратительным посягательством на свободу слова и печати, которое поставит под угрозу «открытую и честную критику государственных мер» и приведет к бесконечным проблемам, превратив религиозные разногласия в уголовное преступление. Законодательный совет, где доминировали британские чиновники, был, по словам видного мусульманского адвоката и лидера Индийского национального конгресса Рамхимтуллы Мохаммеда Саяни, чистой формальностью, утверждавшей колониальное владычество. Однако единодушное осуждение новых законов в индийской прессе на местных языках ясно говорило о позиции «широкой туземной общественности»: новые законы скроены неудачно, в них нет