Создатель ChatGPT: История Сэма Альтмана - Кич Хэйги

Машинный перевод? Прямо перед Рождеством Джон Шульман написал в Slack-канал руководства OpenAI: «А что, если просто сделать API?» Речь шла об интерфейсе, позволяющем различным приложениям обмениваться данными. API для GPT–3 открыл бы любому приложению – от медицинского портала до видеоигры – прямой доступ к самой продвинутой модели генерации текста OpenAI. Нет, Шульман не питал особых надежд. На тот момент GPT–3 умела предсказывать следующее слово по заданному шаблону, но еще не понимала инструкций. Было непонятно, кому пригодится такой API и кто будет готов за него платить. Но идеи получше не нашлось ни у кого, поэтому под руководством Мурати решили попробовать.

При всем ажиотаже вокруг больших языковых моделей реальных продуктов на их основе просто не существовало. Это были забавные игрушки и исследовательские проекты, но никто не понимал, для чего они годятся на практике, – не в последнюю очередь из-за их склонности выдумывать факты, известной как галлюцинации. Зато Брокман обожал тихие рождественские дни, когда вычислительный кластер простаивал, никто не дергал его в Slack и можно было полностью сосредоточиться. Ему казалось почти кощунственным, что новейшая языковая модель OpenAI – на тот момент лучшая в мире – пылится без дела. Он засел в своем «логове программиста», и к первым неделям января у OpenAI появился прототип API для GPT–3. Оставалось найти пользователей. Хотя бы одного по-настоящему толкового.

В первые дни Stripe стартап прославился агрессивным методом привлечения пользователей, который Пол Грэм описал в своем эссе. «В YC мы называем это установкой по Коллисонам – в честь метода, которую изобрели братья. Стеснительные стартаперы спрашивают: “Хотите попробовать нашу бету?” – и, если слышат “да”, говорят: “Отлично, вышлем вам ссылку”. Но братья Коллисон ждать не собирались. Стоило кому-то согласиться попробовать Stripe, как они командовали: “Так, давайте ваш ноутбук” – и настраивали все на месте»[305]. Брокман решил применить этот подход в OpenAI. Вместе с Мурати он провел большую часть января и февраля 2020 года – последние недели перед ковидными локдаунами – колеся по Сан-Франциско и упрашивая стартапы протестировать GPT–3. «Что у вас сейчас не работает как надо?» – спрашивали они. Или: «Какие процессы в вашей сфере можно ускорить?» Брокман и Мурати демонстрировали возможности GPT–3 – перевод, ответы на вопросы. Реакция – пустые взгляды.

Брокман решил действовать самостоятельно. В декабре из своего «логова программиста» он написал Нику Уолтону – свежеиспеченному выпускнику факультета компьютерных наук Университета Бригама Янга. Уолтон создал текстовую фэнтези-игру AI Dungeon на базе GPT–2 – изначально как проект для выпускного хакатона. Вдохновившись свободой Dungeons & Dragons, AI Dungeon позволяла игрокам вместе с ИИ создавать истории и исследовать миры, рожденные их воображением. За неделю после запуска в конце 2019 года игра набрала 100 000 пользователей, через шесть недель – уже миллион. Уолтон размещал игру на бесплатном сервисе Google Colab Notebook, но понял, что долго так продолжаться не может. Вместе с братом он собрал деньги и запустил открытый код GPT–2 от OpenAI на арендованных у Amazon серверах с GPU. «Нас вдохновляла возможность создать игры, в которые мы с братом всегда мечтали сыграть, – где ты не ограничен заранее прописанными разработчиком вариантами, а можешь прокладывать собственный путь и делать любой выбор в бесконечном живом мире», – рассказывал Уолтон. Удовольствие оказалось дорогим. Братья открыли Patreon для сбора средств на оплату серверов, и Брокман с женой внесли пожертвование.

В личном сообщении Уолтону Брокман написал: «Думаю, мы могли бы сделать вместе что-нибудь интересное…», спросил, есть ли данные по масштабу (чтобы впечатлить коллег), и пообещал связаться с ним после праздников. В январе он позвонил Уолтону, рассказал о планах создать коммерческий API и спросил, заинтересует ли его тестирование. Учитывая, что Уолтон уже соорудил собственный API для своей игры, вопрос был риторическим. В следующие месяцы AI Dungeon обеспечивала OpenAI ежедневной обратной связью, необходимой для доработки API. Взамен Уолтон получил бесплатный доступ к GPT–3.

Других желающих почти не нашлось. «Мы обошли сотни компаний, и все твердили: “Забавная штука, конечно, но нашу проблему это не решает”», – вспоминает Питер Велиндер, перешедший в OpenAI из Dropbox. В 2012 году он продал файлообменному гиганту свой стартап, использовавший компьютерное зрение для сортировки фотографий. Как один из немногих исследователей OpenAI с опытом работы над массовыми продуктами, он был снят с проекта робота-манипулятора и получил неблагодарную задачу – собрать команду для создания API. Поначалу никто не хотел этим заниматься, а когда пользователей найти не удавалось, небольшая команда рвалась обратно к исследованиям. Но приказ был ясен: OpenAI должна монетизировать GPT. И пока COVID–19 запирал страну на карантин, Брокман, Мурати и Велиндер упорно продолжали работу. «Начни мы двумя месяцами позже, история API сложилась бы совсем иначе», – признался Брокман.

Коронавирус шествовал по планете, а Альтман столкнулся с семейными проблемами. Энни всегда была папиной любимицей – спортивная, эмоциональная, ранимая: после того как ей в лаборатории пришлось убивать мышей, она стала веганкой. После смерти Джерри ее и без того слабое здоровье совсем подкосилось. Врачи нашли у нее кисту яичника и травму ахиллова сухожилия – из-за нее Энни постоянно носила ортопедическую обувь. К середине 2019 года она уже не могла работать в аптеке – там приходилось весь день стоять на ногах. К тому же без машины в Лос-Анджелесе приходилось несладко. Деньги от страховки отца таяли на глазах. И тут пришло уведомление о пенсионном счете Джерри – она была названа основным бенефициаром. Энни была на седьмом небе. Уволилась с работы, решила взять полгода на восстановление здоровья и занятия искусством. Но одна мысль не давала ей покоя: почему ей об этом не сказали? Она попросила у родных завещание отца. В сентябре Сэм связал ее с адвокатом, который и выслал документ. Энни была потрясена – вся семья знала о завещании, кроме нее.

С пенсионным счетом возникла загвоздка. Джерри и Конни формально оставались в браке на момент его смерти, поэтому 40 000 долларов автоматически переходили жене – если только она не подпишет отказ в пользу дочери. «Ты ставишь меня в дурацкое положение – меня сожрут, если я поступлю иначе», – написала Конни дочери. Деньги она так и не перевела.

Энни понадобилось несколько лет, чтобы осознать все последствия отцовского завещания. Согласно документу, имущество должно было перейти в траст и распределяться по принципу наибольшей нужды – в семье Альтман это автоматически означало Энни. По словам ее бывшего адвоката Майка Граса, траст должен был составить около 200 000 долларов. К ним прилагались здание в центре Сент-Луиса и 0,5% в фонде Hydrazine: на бумаге – миллионы. Но семья не оформила траст и не дала Энни доступа к наследству даже спустя шесть лет после смерти Джерри.

А Энни тем временем выживала как могла. «Я продавала