Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? - Аелла Мэл

— Залина! — мой голос прозвучал резче, чем я планировал.

— Поняла, — она тихо вздохнула и вышла, прикрыв за собой дверь.

Я не могу им ничего объяснить. Не могу открыть эту гнилую, постыдную правду. Если они узнают, что я натворил, я их потеряю. Навсегда.

С силой отогнав от себя мрачные мысли, я подошел к окну и распахнул его настежь, впуская внутрь колкий вечерний воздух. Я любил холод. Он притуплял вину, напоминал, что ты не заслуживаешь тепла и уюта. Он был моим наказанием и моим лекарством.

И тут мой взгляд упал на окно напротив. На улице светло, а в той комнате уже горел свет. И комната эта… принадлежала той самой странной девушке. Дома стояли так близко, что я отчетливо видел ее силуэт на кровати — неподвижный, хрупкий комок под одеялом.

Почему Муслим не выключил свет? Мне плевать на счет за электричество, я просто не понимал. Надо было все же расспросить маму подробнее о ее прошлом. Какое «самое страшное» она пережила? И почему ее «самое страшное» отозвалось во мне таким ледяным, тревожным эхом?

Глава 7

Вечером ко мне заглянули Муслим с Селимом. Предложили посидеть где-нибудь — в городе или хотя бы во дворе. То ли действительно решили поближе познакомиться, то ли проверяли меня — но я согласился поехать в город. Я не против узнать их получше — всё-та́ки в их семью отдаю сестру. Если бы не искренние чувства Залины к Селиму… Будь моя воля, я бы вообще никогда не выдал её замуж. Не позволил бы ни одному парню приблизиться к моей мышке.

Они привезли меня в уютную кальянную. За соседними столиками сидели компании, некоторые выпивали. Я не одобряю пьянства — в жизни бывало всякое, дважды напивался до беспамятства, и надеюсь, больше никогда не притронусь к алкоголю.

Братья вежливо предложили мне выпить, если хочу, но сами даже не смотрели в сторону бара.

— Отец узнает, что мы сделали глоток — в дом шагу ступить не даст. И не только сегодня, а вообще, — с лёгкой усмешкой сказал Селим.

— Настолько строгий? — я насторожился. Если он из тех, кто держит семью в ежовых рукавицах, не давая продыху, — жалко сестру. В таких домах невестки часто становятся почти что прислугой.

— В плане алкоголя и «левых» движений — да, — кивнул Муслим. — С детства вбил, что пить — нельзя. Плохо говорить о людях — нельзя. Прикасаться к девушкам без их согласия и втаптывать их честь в грязь — нельзя. Даже дурные мысли о женщине допускать — грех.

— Ага, руки пообещал отрубить, если что, — посмеивается Селим. Оба брата улыбаются, глядя друг на друга. Не поймёшь — шутят или говорят всерьёз.

Два часа пролетели за непринуждённой беседой — знакомились, узнавали характеры. Парни оказались что надо, дружные, как я уже успел заметить. Что меня особенно удивило — Селим ни разу не перебил старшего брата. Даже если был не согласен, дослушивал до конца, высказывал своё мнение, и они уже вдвоём находили общее решение.

Возможно, сестре и вправду повезло с семьёй?

— Слушаю, женушка? — с улыбкой ответил на звонок Муслим. — Почему волнуешься? Что случилось? Передай ей телефон. Айнуш, что стряслось? Мы в порядке. Селим рядом, с ним всё хорошо. Да, через полчаса будем дома, прекрати волноваться.

Слушая его, я понял: сестра явно беспокоится за братьев из-за моего присутствия. Я в этом почти уверен. Но с чего? Я отдаю в их дом родную кровь — зачем мне причинять им вред? Какой в этом смысл?

Братья, заметно взволнованные, предложили ехать обратно. Пожав плечами, я поднялся и направился к машине.

По приезду меня потянуло зайти с ними, узнать, в чём дело, но я сдержался. Уж слишком много внимания она на себя обращает своим странным поведением. И вопросов в моей голове становится только больше. Спрашивать при всех? Бесполезно. Но я был почти уверен — случай представится.

И он представился на следующее же утро. Поднявшись на рассвете, я отправился на пробежку — ещё вчера присмотрел живописную дорожку неподалёку. Лёгкий туман стелился по земле, воздух был свеж и прохладен. Но даже бег не смог прогнать навязчивый образ — её глаза, полные бездонного ужаса, преследовали меня.

Вернувшись во двор, я бросил взгляд на соседний дом и замер. Она сидела на качелях, расслабленно откинув голову, глаза прикрыты. Солнечные лучи играли в её волосах, а на лице застыло выражение безмятежного покоя. Ноги сами понесли меня к деревянному забору. Я опёрся на него и стал разглядывать её. То, что она красива, я заметил ещё вчера. Но сейчас, без маски страха, она казалась хрупкой, почти неземной. Хрустальная бабочка на тонкой ветке.

Я бы ещё долго изучал её черты — мне даже показалось, что уголки её губ тронула чуть заметная улыбка, — но она открыла глаза. Сначала в них было спокойствие, но, встретившись с моим взглядом, она превратилась в статую, на лице которой застыл один лишь животный ужас.

Я приподнял уголок губы в подобии улыбки и махнул ей рукой.

— Доброе утро. Как самочувствие?

Она молчала, а через секунду, медленно поднявшись, начала пятиться за качели. Не сводила с меня широко раскрытых глаз.

— Ты меня боишься? Почему? — спросил я и, отщёлкнув калитку, шагнул в их двор.

Её охватила новая волна паники. Она вцепилась в верёвки качелей так, что костяшки пальцев побелели.

— Мы раньше встречались? Я ни́как не могу вспомнить, — сказал я, останавливаясь на месте. Чувствовал — сделай я ещё шаг, и она снова рухнет без чувств.

— Айнура? — послышался голос Муслима из дома.

Она резко обернулась на звук, потом снова посмотрела на меня. На её лице — паника, глаза метались, ища выход.

— Айнуш? — Муслим появился из-за угла дома, прямо за её спиной. Выходит, у них есть ещё один выход. Девушка судорожно облизнула пересохшие губы, пытаясь придать себе безразличный вид.

— Марат? — удивился Муслим, заметив меня. — Что-то случилось?

— Салам алейкум, нет. Всё в порядке. Увидел вашу сестру и решил поинтересоваться её здоровьем, но, кажется, лишь напугал, — позволил себе лёгкую спокойную улыбку.

— Айнура? — Муслим обнял её за плечи, внимательно вглядываясь в бледное лицо. — Что случилось?

— Ни… ничего. Просто… я… Я