Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

те же ощущения и реализовывал те же реакции, что и в состоянии биологического страха. Страх вызывал в нем желание убежать, спрятаться или – реже – проявить агрессию. В состоянии срама, как и страха, организм человека испытывает те же экстремальные отклонения на уровне термостатуса: холод, жара, боль. Страх приводит к перевозбуждению симпатической нервной системы, что обычно вызывает расширение кровеносных сосудов и повышение температуры. Однако первым эффектом от такого перевозбуждения может быть и сужение сосудов, которое приводит к снижению температуры.

Характерно в связи с этим описание психофизиологических ощущений Алеко, обнаружившего исчезновение Земфиры, в поэме А. С. Пушкина «Цыганы»:

Он с трепетом привстал и внемлет…

Все тихо: страх его объемлет,

По нем текут и жар и хлад[22].

[П., IV, 165]

В этом описании представлена типичная симптоматика именно страха: дрожь («трепет») и озноб («по нем текут и жар и хлад»), а не стыда или срама. Алеко напуган, встревожен, но не находится в состоянии срама и не испытывает стыда.

Данные русского языка позволяют утверждать, что некоторые слова, обозначающие необычно высокую или необычно низкую температуру, в древности означали лишь экстремальные отклонения от нормы без дифференциации на холод и зной. Так, наречие знойко в диалектах обозначает одновременно и ‘жарко’, и ‘холодно’. По мнению этимологов, ему родствен глагол знобить, т. е. ‘бросать то в холод, то в жар’ [Шанский, Боброва, 99]. В. И. Даль приводит словосочетание палящий мороз [Даль, IV, 346], которое отнюдь не является оксюмороном (как, например, горячий снег), и наличие его свидетельствует о том, что глагол палить мог обозначать не только экстремальную жару, но и экстремальный холод[23].

С холодом, как показал Б. А. Ларин, связано не только слово стыд, но и слово срам, родственное, как уже говорилось, литовскому šarmá ‘иней’. Весьма возможно, что первоначально его значение также передавало экстремальное отклонение от нормальной температуры.

Страх, как уже отмечалось, вызывает не только желание бежать, но и желание спрятаться. Прячась, живое существо замирает, цепенеет. Биологически это проявляется в падении давления и снижении температуры. Характерна в связи с этим этимология русского слова страх (известного всем славянским языкам), которое родственно литовскому stregti ‘коченеть, застывать’ [Шанский, Боброва, 305]. В свою очередь, латышское kauns ‘срам’ восходит к глаголу со значением ‘цепенеть’ [34, 157].

Попытаемся теперь дать определение срама. Генетически срам – это иррациональное психофизиологическое состояние, которое связано со страхом нарушения табу.

В сознании современного человека существуют несколько видов страха. Прежде всего это страх перед конкретной опасностью. Он, вероятно, восходит к комплексу ощущений и реакций, вызываемых животным инстинктом самосохранения. Другой вид страха связан с боязнью совершить конкретный, вполне определенный неблаговидный поступок, за который станет стыдно перед людьми, перед социумом. Но есть еще и экзистенциальный страх, который человек испытывает как что-то иррациональное. Генетически он восходит, возможно, к архаическому табу, точнее к неосознанному и не имеющему источника ужасу перед его нарушением, всегда несущим смерть. По нашему мнению, именно на базе этого страха возникло представление о первородном грехе у монотеистов.

Действительно, приглядимся к основным сюжетным мотивам библейского мифа о грехопадении перволюдей (человечества): нарушение табу – страх, связанный с этим (который здесь уже приобретает предметность), – вызванное этим состояние срама (еще не стыда) – наказание (уже не смертью, а, если можно так выразиться, смертностью, отъятием бессмертия). Миф об Адаме и Еве, таким образом, есть не что иное, как попытка рационализировать иррациональный экзистенциальный страх, попытка его осмыслить через образ всемогущего Творца – носителя абсолютной нравственности[24].

Если в русском языке на общеязыковом уровне эти виды страха никак не разграничиваются, то в польском языке существует лексема lęk, с помощью которой обозначаются страх, восходящий к инстинкту самосохранения, и иррациональный страх, вызывающий состояние срама, т. е. восходящий к архаическому страху нарушения табу. Эти два вида страха объединяются своей биологичностью, сконцентрированностью вокруг индивида, отсутствием точно определенного источника. С другой стороны, слово strach в польском языке является общим обозначением всех видов страха.

Лексема lęk определяется в польском толковом словаре следующим образом:

Lęk – «uczucie trwogi, obawy przed czymś; w psychologii: szczególny rodzaj strachu występujący bez wyraźnych zewnętrznych zagrożeń i przyczyn; jego źrodła tkwią w nierwicowych konfliktach wewnętrznych» [Szymczak, II, 29], т. е. «чувство тревоги, боязни чего-то; в психологии: особый вид страха, чувство которого наступает без явных внешних опасностей и причин; его источники таятся во внутренних конфликтах, имеющих невротический характер».

На уровне русской психологической терминологии такой вид страха принято называть «плавающей тревогой». Он связан с синдромом психоэмоционального напряжения, для которого свойствен высокий уровень невротизма.

Польское слово lęk и его производные используются для обозначения именно иррационального, необъяснимого страха. Это можно утверждать исходя из коннотаций и лексической сочетаемости данной лексемы. См.: paniczny, wrodzony lęk – ‘панический, врожденный страх’; lęk przed biedą, chorobą, śmiercią – ‘боязнь несчастья, болезни, смерти’; lęk przed nieznanym – ‘страх перед неизведанным’; lękać się ciemności, samotności – ‘бояться темноты, одиночества’, lękać się o jutro, o przyszłość – ‘бояться завтрашнего дня, будущего’. Именно глагол lękać się употребляется во фразеологизме, соответствующем русскому бояться собственной тени (по-польски lękać się własnego cienia), который, вероятно, изначально, на уровне архаического мифологического сознания, означал страх перед двойником из мира мертвых (поскольку тень мыслилась как двойник) и был связан с представлением о неизбежной смерти. До сих пор на этот счет существует много примет, например встретить двойника или увидеть его во сне – к смерти.

Кроме того, корень -lęk- применяется в медицинских терминах, обозначающих болезненный, патологический страх: stan lękowy – ‘навязчивое состояние необъяснимого страха, фобия’, lęk przestrzeni – ‘боязнь пространства, агорафобия’.

Весьма интересна и этимология этого корня. Древнейшим его значением было ‘гнуться, сгибаться’. Ср. в русском языке однокоренные слова (Самарская) Лука, излучина, Лукоморье, лук ‘оружие’, а также лукавить ‘говоря, изворачиваться’. На этой базе развилось значение ‘сжиматься от страха’[25], а затем – ‘бояться, пугаться’. Слова с данным корнем, несущим семантику страха, представлены практически во всех славянских языках, кроме русского, однако и в русских диалектах встречаются глаголы лякать ‘пугать’ и лякаться ‘пугаться’, существительное ляка ‘пугало, страшилище’. В украинском языке существует поговорка Ти сказився чи злякався? ‘Ты обезумел или испугался?’, которую используют при чьем-то неадекватном поведении. Здесь страх увязан с осуждением некоего безотчетного, беспредметного (священного?) безумия. С таким же беспредметным, иррациональным страхом связано существительное lěkoty в нижнелужицком языке ‘ужасные сновидения, испуг, вскакивание вследствие неспокойных снов’ [ЭССЯ, вып. 15, 59–63; Фасмер, II, 50–551][26].

Перечисленные виды страха можно представить в виде следующей схемы.

Из схемы видно, что на базе древнейшего, восходящего к инстинкту самосохранения, биологического страха возникает уже психологический, иррациональный страх, связанный со смертельным ужасом перед нарушением табу. Его возникновение порождает состояние срама и знаменует собой рождение зачаточной нравственности. На основе этого иррационального страха формируется высшая, наиболее человеческая форма страха – страх совершения безнравственного деяния, за которое индивидуум может быть осужден и отвергнут социумом.

Самый архаичный из этих видов страха, первый, в современном сознании достаточно социализирован, его причины чаще всего достаточно хорошо осмысливаются. Страх второго типа сейчас остается по большей части иррациональным и связан с работой подкорки или психологической патологией. Его «работа» проявляется почти всегда на уровне предрассудков (народные приметы, толкование сновидений, традиционные формы бытового поведения, восходящие к архаическим ритуалам и т. д.). Третья, высшая, форма страха знаменует собой появление чисто человеческого нравственного чувства – стыда[27].

В русских толковых словарях слово стыд описывается обычно как «чувство сильного смущения от сознания предосудительности поступка» [Ожегов, 634]. Польские лексикографы стремятся дать этому понятию более развернутое толкование. Польское wstyd (в котором даже на словообразовательном уровне – с помощью приставки w- – подчеркивается, что это внутреннее чувство) толкуется через уже упоминавшуюся лексему lek.

Wstyd – «przykre,