Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

поведение старика кажется нелогичным: он безропотно увозит на смерть свою дочь по приказу старухи, а теперь отвечает с уверенностью и дерзостью, которые таким людям просто не могут быть свойственны. Эти «странности» в характере старика легко объясняются тем, что изначально этот герой (особенно в мифе и ритуале) был носителем и исполнителем воли и мнения социума. Быстро смирившаяся с участью дочерей старуха становится понятна тоже с точки зрения мифа и ритуала. Она смиряется с волей родовой общины. Примечательно и то, что в финале сказки старик «готовит» своих внучат (детей Марфушки) к будущей инициации, «стращая их Морозком» и не давая «упрямиться», чтобы их не постигла участь «упрямиц» Машки и Парахи.

Как уже говорилось, инициация отрицает в первую очередь инстинкт самосохранения, ибо рождающаяся в ходе нее человеческая нравственность противоречит животному естеству. Нравственность – это внутреннее волевое побуждение, по природе своей антииндивидуальное. Машка и Параха с точки зрения позднего художественного сознания погибают потому, что они эгоистичны. И действительно, сказка довольно часто наделяет подобных героинь и ленью, и жадностью, и жестокостью к слабым и обездоленным и т. д. В ритуале этого не было, ибо эгоистические чувства присущи довольно позднему человеку, уже отделяющему себя от общества. В архаическом ритуале погибал тот, кто не был способен сдержать в себе животные инстинкты и не был признан человеком.

В сборнике Афанасьева оба варианта [Аф., 95–96] этой сказки несут в себе наиболее архаический, т. е. близкий к ритуалу, конец. Антигероини в обеих сказках гибнут от холода. В сказке братьев Гримм (как и в авторской сказке В. Ф. Одоевского) этот финал смягчается. Антигерои наказаны (посрамлены, опозорены), они или получают антиприданое, или, как у братьев Гримм, очерняются смолой и лишаются возможности брака.

Итак, сказка позволила нам подтвердить нашу гипотезу о происхождении стыда как нравственной категории и об этимологии русского слова стыд, а также в какой-то мере подтвердить другую нашу гипотезу о происхождении срама и разграничить ‘стыд’ и ‘срам’ как стадиально разные мировоззренческие категории, которые на вербальном уровне в современном русском языке практически уже не разграничиваются. Так, в толковых словарях в качестве одного из значений обеих лексем обычно указывается ‘позор’, а в качестве другого – половые органы. Единственное отличие – это значение ‘смущение’, отмечаемое у лексемы стыд и несвойственное лексеме срам [см. БАС, XIV, 628, 1116–1118; МАС, IV, 237, 296]. Таким образом, в одном из своих значений становятся синонимами сразу три русских слова – срам, стыд и позор.

Нивелирование семантических различий между понятиями ‘стыд’ и ‘срам’ наблюдается и в других славянских языках. Это приводит к тому, что одно из слов в этой паре уходит из активного словарного запаса, а другое расширяет значение и выполняет функции обеих лексических единиц.

Интересно, что в большинстве восточно- и южнославянских языков ушло слово стыд, а его семантику полностью взяло на себя слово срам. Эта тенденция наблюдается, в частности, в украинском, белорусском, болгарском и словенском языках. В русском и сербохорватском сохранились оба слова, и между ними ощущаются (хотя и очень зыбкие) семантические различия. В языках же западнославянских в активном словаре, наоборот, остались польск. wstyd, чешск. и словацк. stud. Не исключено, что сохранение семантических различий между стыдом и срамом, а также закрепление в качестве синкретического обозначения соответствующих понятий более архаической лексемы срам в восточно- и южнославянских языках связано, с одной стороны, с большей традиционностью соответствующих культур, а с другой – с тем, что в ряде этих языков имеется тенденция к сохранению многих архаических языковых черт.

* * *

«Человек родился и с первой минуты слышит звуки своего будущего родного языка. Язык знакомит его с окружающим миром, навязывая ему то видение, ту картину, которую “нарисовали” до него и без него», – пишет С. Г. Тер-Минасова [53, 135]. Процесс «рисования» фрагмента этой картины на примере лексем стыд и срам мы и попытались проследить.

Дискретное описание последовательности возникновения основных семантических вариантов этих лексем блестяще провел Б. А. Ларин, оставаясь лишь в пределах языка и языкознания. Мы же сделали попытку наполнить его анализ обращением к данным антропологии, этнографии, психологии, фольклористики и в какой-то степени литературоведения, чтобы найти ту внеязыковую основу, на которой базировались семантические изменения как в процессе антропосоциогенеза, так и в процессе формирования культуры человечества. Мы попытались восстановить то недостающее звено в семантическом анализе, о котором писал Ю. Д. Апресян и которое должно было находиться между физической мотивацией и метафорой.

Попытаемся по-новому взглянуть на схему, предложенную Б. А. Лариным в конце 1950-х годов, наполнив ее внеязыковым содержанием.

Исходным значением слова стыд, по Ларину, было ‘ощущение холода, боли’. Мы бы добавили ‘и жара’. Все эти ощущения, общие у человека и высокоорганизованного животного, связаны с первичными биологическими инстинктами. Внешние раздражители активизируют соответствующий инстинкт, который может менять термостатус организма.

Следующим семантическим вариантом лексемы стыд Б. А. Ларин считает значение ‘мучения страха, позора’. Этот понятийный ряд, как мы видим, относится не к биологическому, а уже к биосоциальному – чисто человеческому. Как нам удалось установить, эта ступень семантической истории слова стыд отражает тот этап формирования человеческой нравственности, когда к страху, вызванному инстинктом самосохранения, прибавился смертельный ужас перед нарушением табу и сформировалось понятие ‘срама’.

Третьей ступени в ларинской схеме – чувству стыда – соответствует, на наш взгляд, появление обряда инициации, в процессе которого происходило формирование нравственности. Когда наряду с иррациональным страхом (вызывавшим состояние срама) появляется полуосознанный, а порой и осознанный страх быть осужденным социумом и возникает чисто человеческое нравственное чувство – стыд.

Далее, по Ларину, стыд эволюционирует к ‘позору’. Позор, как нам кажется, – это, с одной стороны, агрессивная реакция формирующейся личности на стыд, на свою закрепленную веками ответственность перед обществом, а с другой – жажда общества отомстить (уже не смертью!) взбунтовавшейся и стремящейся отделиться от него личности. Соотношение стыда и позора можно понять, как мы считаем (пока гипотетически), через соотношение с чувством совести – как средством гармонизации отношений между человеком и социумом.

Глава II

«Печаль моя светла…»

Концепты «печь» и «печаль» в русской культуре

Князь печально отвечает:

«Грусть-тоска меня съедает,

Одолела молодца:

Видеть я б хотел отца».

А. С. Пушкин

Этимологическая связь слов печь и печаль очевидна настолько, что доказательство этого родства используется в качестве материала учебных упражнений не только для студентов-филологов, но и для школьников, интересующихся проблемами лингвистики [см., например, 42, 129]. Однако в этимологических словарях семантическая связь этих слов объясняется очень поверхностно. Обычно говорят, что печаль – это ‘то, что жжет’, подобно горячей печи при прикосновении к ней [см., например, Шанский, Боброва, 232]. Таким образом, печь понимается только как бытовой, чисто функциональный предмет, осмысливающийся в рамках чистого практицизма и вызывающий те или иные тактильные ощущения (от приятного тепла до болезненного ожога). А печаль – как чувство, связанное только с тяжелым болезненным переживанием.

На таком же элементарно-бытовом уровне обычно объясняется этимология однокоренных лексемам печь и печаль слов пещерапечора: «Пещера названа или по сходству входного отверстия пещеры с устьем русской печи, или по использованию подобных углублений в качестве печи» [Черных, II, 30]. «Восточная Европа, Древняя Русь пришла к печи от дыр, в которых раскладывали огонь, о чем говорит и название пещер, названных так из-за сходства с печью» [Brückner, 406].

Простая логика подсказывает, что пещеры существовали и использовались людьми гораздо раньше, чем появились какие-либо печи. Более того, по-видимому, изначально печью называлась именно пещера, о чем[36] свидетельствуют старославянские переводы Священного Писания, где во многих случаях греческое слово σπηλαιον, обозначающее ‘пещеру’, переводится как ïåmü [см. ССС, 445; 65, 39]. По мнению Т. Черныш, семантическую связь слов печь и пещера следует объяснять исходя из того, что первой печью был не антропогенный, а физиогенный объект – природного происхождения углубление в вертикальной или горизонтальной поверхности, которое использовалось для костра, тогда как слово пещерапечора (в котором имеется суффикс -ер-, обозначавший внутреннее, закрытое пространство[37]) первоначально закрепилось за закрытым очагом – прообразом печи [65, 40–41].

Кроме того, необходимо учитывать,