Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

В связи с этим весьма показательны наблюдения М. Элиаде, который, исследуя шаманские техники, отмечает, что у сибирских самоедов и остяков, где шаманизм является наследственным, «после смерти отца сын делает деревянное изображение его руки, и через этот символ осуществляется передача его способностей» [67, 29].

В рамках той же знаковой системы можно рассматривать и буквально заполонившие все современные восточные базары изображения раскрытой ладони (так называемая «рука Фатимы»). Выполненная в разных техниках (батик, вышивка, ковровое ткачество, чеканка, гравировка, резьба по дереву и т. п.), она вешается мусульманами над супружеским ложем и должна защитить брак и способствовать деторождению.

Сложный клубок пространственных и временных, бытовых и сакральных, этнографических, психологических и многих иных представлений, связанных с огнем, очагом, печью, не могли не отразиться в языке. Многочисленные дериваты с корнем -пек- в славянских языках рождают такой расходящийся поток смысловых лучей, который очень трудно связать воедино, оставаясь лишь в рамках современных языков и современного сознания. Что, казалось бы, общего между рус. опека и упечь (кого-то куда-то), с/х печен ‘бывалый’ и пека ‘баловень’, польск. świeżo upieczony (student) ‘новоиспеченный (студент)’ и pieczeniarz ‘прихлебатель’? Как эти слова семантически связаны между собой, а также с печью и печалью?

По-видимому, одним из первых социализированных абстрактных понятий, связанных с печью и восходящих к культу предков и культу очага, стало понятие, вербализировавшееся в лексемах типа рус. пека, печа, польск. piecza, чешск. péče и под. со значением ‘защита, воспитание, забота’. Словообразовательный пучок от этих лексем дал такие образования, как рус. опека, попечение, печься (о ком-то), обл. печный ‘заботливый’, печность ‘забота’; с/х пека ‘избалованный ребенок’; польск. pieczeniarz ‘прихлебатель, человек, стремящийся жить благодаря чужому попечению’; pieczołowity ‘заботливый, бережный’; чешск. pečlivost ‘тщательность, старательность’, pečovat ‘заботиться’. Как видим, эти слова называют либо объекты, на которые направлено чье-то положительное воздействие, поддерживающее их существование, либо сами эти действия.

Интересно, что дериваты с приставкой без- (bez-) обнаруживают в русском и западнославянских языках межъязыковую омонимию. Так, рус. беспечность имеет значение ‘отсутствие заботы о себе самом, легкомыслие’, тогда как чешск. bezpečnost и польск. bezpieczeństwo обозначают ‘стремление освободить людей от забот о самих себе’, т. е. ‘безопасность’. Характерно, что польский толковый словарь, изданный еще в 70-е годы ХХ века, объясняет значение слова bezpieczeństwo в значении ‘органы безопасности’ через лексему piecza ‘забота’:

Bezpieczeństwo – «organa władzy mającej pieczę nad sprawami bezpieczeństwa publicznego» – «орган власти, обязанный заботиться (“печься”) о вопросах общественной безопасности» [Szymczak, I, 147].

Подобную омонимию уже на уровне русских диалектов отмечает в своем словаре В. И. Даль. Ср., с одной стороны, безпечный ‘ни о ком не пекущийся, беззаботный, легкомысленный, нерадивый, неусердный, равнодушный’; с другой – безпечить ‘обезпечивать, покоить, давать кому-то в чем ручательство’ [Даль, I, 69].

Вероятно, печа, опека понималась прежде всего как вскармливание, забота о пище, пропитании[54]. Об этом говорят приводимые В. И. Далем пословицы Не моя печа, что есть неча, Сей рожь, а греча не печа [Даль, III, 107].

С опекой, как это ни парадоксально, связан и глагол упечь ‘отправить куда-либо против воли, удалить’ (обычно в тюрьму или ссылку, в неудобные для жизни отдаленные края, мыслимые как иной мир). Возможно, первоначальным значением этого глагола было ‘удалить за печь, под печь’, т. е. ‘похоронить’. Учитывая, что любое заключение или ссылка (лишение связи с родом) в древности мыслилось как форма смерти, уход в мир мертвых, можно вспомнить многочисленных мифологических и фольклорных героев, которые, находясь в изгнании, в заключении, в чужих краях воспринимались мертвыми [см., например, 21]. Еще в эпоху Сократа изгнание из Афин считалось наказанием, равноценным смертной казни, а содержание на Востоке пленных в зинданах (глубоких ямах, имитирующих могилу) не всегда вызывалось отсутствием тюремных помещений или жестокостью, а было связано с древними представлениями о заключенном, пленном, рабе как мертвеце.

Глагол упечь в очень интересном контексте употребляется в повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка».

Жена коменданта говорит Гриневу:

– А ты, мой батюшка, не печалься, что тебя упекли в наше захолустье [П., VI, 275].

Как видим, в одном предложении сталкиваются глаголы печалиться и упечь. Печаль Гринева (о которой он постоянно пишет в своих воспоминаниях) вызвана, конечно, расставанием с родным домом, разлукой с родителями[55]. Между тем «упек» Петрушу в Белогорскую крепость именно его отец, пекшийся о нравственности сына. Интересно, что в польском переводе повести глагол печалиться в данном отрывке передается лексемой martwić się ‘огорчаться’. См.:

– A ty, dobrodzieju, nie martw się, ze cię zagnali do naszego partykularza [P1, 36].

Этот глагол мотивирован прилагательным martwy ‘мертвый’, в русском языке внутреннюю форму этого глагола можно было бы передать словообразовательной калькой *мертвиться. Таким образом, в польском языке на вербальном уровне зафиксировалась связь переживаний о близких с заботой о мертвецах, предках, ушедших в иной мир.

Аналогично в чешском и словацком языках русскому печальный, скорбный может соответствовать прилагательное truchlivý. Ср., например, фрагменты из пушкинских «Повестей Белкина» в русском оригинале и словацком переводе:

Лексема truchlivý родственна русскому трухлявый и, по свидетельству М. Фасмера, далее сближается со словом труп[56] [Фасмер, IV, 111]. Таким образом, в чешском и словацком языках одно из слов, передающих понятие ‘печаль’, также связано с переживаниями о мертвых.

Итак, печаль связана с расставанием, разлукой. Словом печаль, согласно Далю, обозначалась как забота (опека), так и психологическое чувство грусти об утраченном общении с кем-то [Даль, III, 107]. Можно предположить, что в архаическом сознании разлука с живым (пространственная) и с мертвым (пространственно-временная), во-первых, мыслилась в синкретическом единстве, а во-вторых, сама разлука понималась лишь как иная форма контакта[57]. В пользу этого предположения говорит, в частности, тот факт, что в разных славянских языках бесприставочные образования, однокоренные русскому слову разлука, могут обозначать как соединение, так и разъединение. Ср., с одной стороны, польск. łączyć ‘соединять’, łączność ‘связь’, укр. лучити ‘соединять’, белорус. лучыць ‘соединять’, с другой – ст. – слав. ë@÷èòè ‘разлучать’, болг. лъча ‘отделяю, разлучаю’, чешск. loučit ‘разлучать’, слц. lúčenie ‘разлука’, lúčit sa ‘разлучаться’ [Фасмер, II, 537]. В древнерусском языке наблюдается даже антонимия бесприставочных глаголов с рассматриваемым корнем. Ср.: ëîó÷àòè ñ# ‘удаляться, отстраняться’ – ëîó÷èòè ‘встретить’ [СДРЯ, IV, 435–437][58].

Авторы ЭССЯ отмечают, что исходным значением этого глагола было ‘делать изгиб, загибать, пригибать (друг к другу)’, следовательно, ‘соединять’; а значение ‘разъединять, разделять, разлучать’ вторично абстрагировано из сложений с приставками *ot- и *orz- [ЭССЯ, XVI, 133]. На наш взгляд, синкретизм архаического представления о ‘встрече-разлуке’ может быть связан с мифологическим пониманием времени как замкнутого круга, как замкнувшейся на круг из-луч-ины[59].

Итак, через печь осуществляется опека, под печь упекают, от печи рождаются. В связи с этим интересен международный сказочный сюжет о чудесно рожденном герое. Страдающая бесплодием женщина молится о ребенке. Капля ее крови с руки, порезанной при колке лучины для растопки печи, падает на одно из поленьев. Женщина укладывает это полено в печь вместе с другими для просушки. Через некоторое время, услышав детский плач, она открывает заслонку и вынимает из печи младенца, который начинает расти не по дням, а по часам. В этом сюжете соединяется, с одной стороны, представление об устье печи как женском лоне, а с другой – герой, способный расти не по дням, а по часам, который, по мнению В. Я. Проппа, является возродившимся предком, начинающим новый круг жизни[60] [47]. В этом отношении представляют интерес такие лексемы, как рус. новоиспеченный (инженер, врач), польск. świeżo, dopiero co upieczony (student) ‘свежеиспеченный, только что испеченный (студент)’, с/х печен ‘бывалый, опытный, искусный’. Эти словесные формы являются не просто метафорическими сравнениями технологии выпечки хлеба с рождением человека, а языковыми следами древних мифологических представлений о смерти-рождении человека, связанных с печью.

Таким образом, печаль нельзя понимать однозначно, плоско, как чисто отрицательное, болезненное (подобно ожогу) неприятное чувство,