Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

Другой рудиментарной формой воссоздания социальной модели постинициационной волчьей стаи можно считать чешских таборитов периода гуситских войн, а также так называемых «псоглавцев»[78] – жителей чешско-немецкого пограничья, на протяжении веков бывших воинским заслоном королевства. Название этого племенного объединения порою объясняют тем, что они вступали в бой вместе со специально натренированными крупными псами, а на их знаменах были изображены собачьи головы[79]. Однако более точным объяснением этого названия, как кажется, может быть маргинальная выделенность псоглавцев из чешского народа, их исключительное социальное положение (отсутствие крепостного права, свободное пользование пограничными лесами и угодьями, свобода передвижения, право не платить государственные сборы и подати, право на постоянное ношение оружия и т. д.), а также, если можно так выразиться, «географическая» маргинальность – жизнь на краю славянского мира[80].

Типологически сходным явлением можно считать также русское и украинское казачество, которое складывалось в период феодализма, но воспроизводило «волчье-песью» систему отношений как внутри себя, так и по отношению к остальному этносу. Так, русские казаки отказывались идентифицировать себя как русских людей, а запорожское казачество было столь маргинальным, что, в отличие от других казачьих сообществ, в период зрелого абсолютизма не было включено в общую систему государства.

Закрепленная на седлах опричников песья голова толкуется обычно как символ собачьей верности Ивану Грозному, однако более точно было бы интерпретировать ее как символ «волчье-песьего» статуса опричника по отношению к земщине. Фактически архаическая оппозиция леса, «дикого поля» и «культурного пространства» человеческого поселения с их ритуально-конфликтными отношениями вновь воспроизводится в модели «опричнина – земщина», которая положена в основу страшного социального эксперимента, проделанного Иваном IV над Русью[81]. Само слово опричнина происходит от слова опричь ‘кроме’ (ср. польск. oprócz ‘кроме’). Это некая отделенная кромкой, линией раздела маргинальная часть населения. Показательно, что этимологи сближают его с лат. privus ‘сам по себе, одинокий, особенный’ (ср. позднее заимствование с этим корнем приватный) [Фасмер, III, 146]. О ярко выраженной антагонистической противопоставленности опричников земцам, об их лютом, бесчеловечном отношении к остальному населению, об их крайней жестокости в быту и взаимоотношениях хорошо известно.

Можно привести и еще один пример воспроизведения «волчье-песьего» поведения юношей. С начала XVIII века, с введением в России рекрутских наборов, формируется особое поведение рекрутов по отношению к односельчанам, моделирующееся по принципу ритуального вредительства. Парням, объявленным рекрутами, полагалось все оставшееся до отправки в армию время в ритуально-игровой форме противопоставлять себя землякам, как бы уходя в «дикое поле». Впрочем, существовали неписаные законы, которые строго ограничивали их агрессию. Она определялась сначала как озорство, а в конце XIX – начале ХХ века иностранным словом хулиганство[82].

Среди сообществ, воспроизводящих «песье-волчью» модель, В. Ю. Михайлин справедливо называет и профессиональную преступную среду, которая противопоставляет себя обществу, живущему по законам, и профессиональным защитникам законности, которых воспринимает как другую «стаю», называя их легавыми, волками позорными и т. д. [39, 365].

Данная модель устойчиво воспроизводится и в так называемых «замкнутых» молодежных коллективах: интернатах, детских домах, армейских соединениях, созданных по призыву, исправительных колониях и т. п. В. Ю. Михайлин относит к проявлениям инициационных и постинициационных моделей и такое явление, как «дедовщина»[83].

В работах Б. А. Успенского и В. Ю. Михайлина уже отмечалось, что для «песье-волчьих» сообществ были характерны и особые речевые практики, изолирующие их от основного населения и создающие особую ритуально-идентификационную знаковую систему. Эта система, по мнению исследователей, с течением времени трансформировалась в мат.

В связи с этим представляется весьма показательным, что современные жаргоны формируются главным образом в молодежных коллективах. Их основная функция – противопоставить свой микроколлектив (и шире – свою субкультуру) основной части общества и национальной культуре и опознавать «своего».

Отмечая сходство криминального и молодежного жаргонов, В. В. Химик выделяет такие общие черты этих нелитературных форм, как неразвитое наивное сознание, пралогический тип мышления, тяготеющий к первобытным по происхождению реалиям – кастовости, обрядам посвящения, табу, тяготение к таинственности[84], а также агрессивность [63, 42].

На этом культурном фоне жаргоны предстают не как некая тупиковая ветвь, засоряющая литературный язык или даже паразитирующая на нем, а как явление, имеющее не менее архаические корни, неизбежно и традиционно воспроизводящееся в тех или иных исторических ситуациях. Более того, жаргоны становятся питательной почвой для языка литературного. Современный исследователь жаргонов В. В. Химик в монографии с характерным названием «Поэтика низкого, или Просторечие как культурный феномен» приходит к выводу о том, что сленговые слова и значения следует рассматривать как результат своеобразного творческого процесса, известного в искусстве как творческий прием остранения. «Конечные результаты остранения в мире криминального языка, в молодежных подъязыках и в сленге, – пишет исследователь, – так или иначе проявляются и в общеупотребительном литературном языке» [63, 65–66].

Древнейшие традиции, связанные с мужскими «волчьими» и «песьими» союзами, до сих пор находят отражение в лексике славянских языков. В работах Б. А. Успенского и В. Ю. Михайлина уже приводились многочисленные примеры «волчье-песьей» фразеологии, направленные в основном на реконструкцию основной русской матерной формулы. Однако идиомы с компонентами волк, пес, собака и их производными, а также переносные значения соответствующих лексем сохраняют все многообразие обрядовых и языковых практик, связанных с упомянутыми мужскими союзами и более поздними обрядами и обрядовыми формами, возникшими на основе инициации и особенно постинициационного периода.

Так, польский язык чрезвычайно богат идиомами со словом pies и его производными. Здесь имеется, в частности, большое количество инвектив, включающих в себя притяжательное прилагательное psi ‘песий’: psia krew, psi syn, psia wasza mać, psia duszа, psia wiara, pieskie nasienie ‘собачье семя’[85]. Их древним буквальным значением было обвинение в принадлежности к «псам» как особому, чужому, дикому сообществу. Такое же исходное значение имели, по-видимому, и инвективы типа Pies z tobą tańcował[86], Pies ci mordę lizał, Pocałuj psa w nos, которые используются в современном польском языке как формулы, обозначающие нежелание продолжать контакт и инвективную отсылку в антимир (ср. рус. Иди к черту! и т. п.) [Szymczak, II, 658]. Показательно, что «у поляков Мазовша невеста в течение недели после перемены прически до первого посещения церкви называлась psia-baba» [СД, 73]. Тем самым обозначалась принадлежность невесты к «чужакам»[87].

В свою очередь, невеста также может воспринимать семью жениха как чужую «стаю». Показательны в этом смысле русские фольклорные формулы, которые приводятся в разговоре братьев Красовых в повести И. А. Бунина «Деревня»:

– А песни? Все одно, все одно: ‹…› свекор – «лютый да придирчивый», «сидит на палате, ровно кобель на канате», свекровь опять-таки «лютая», «сидит на печи, ровно сука на цепи», золовки – непременно «псовки да кляузницы» [Бунин, II, 31].

Характерно при этом, что прилагательным лютый определяются те, кто сравнивается с собаками.

В польском языке имеется также глагол psuć (букв. псить) со значением ‘портить’, который, например, употребляется в устойчивом выражении Psuć sobie lub komuś krew (букв. портить себе или кому-то кровь). Это выражение, как и аналогичный русский фразеологизм, используется сейчас в значении ‘нервировать, доставлять неприятности’. Древнейшим же его значением было, по-видимому, ‘портить кровь, наследственность связью с чужаками’. Польское psota ‘шутка, озорство, проказа’ первоначально, вероятно, понималось не как проявление юмора, а как ритуально-игровое «вредительство», например против коллектива, которому данная молодежная группа в данный момент себя противопоставляет[88].

Интересна и еще одна польская инвектива Na psa urok (букв. на пса сглаз) со значением ‘чтобы не сглазить’. В связи с этим выражением характерен обряд, записанный у литовского племени жмудов. Жмуд молится: «Перкунас, милосердный бог, не бей в жмуда, а бей в руса, как в рыжего пса, или в немца, как в дьявола» [69, 63].

С представлениями о псе как человеке определенного статуса связаны, по-видимому, и устойчивые польские выражения Zdechł pies (букв. сдох пес) – ‘все пропало’ и A to pies? (букв. а это пес?) – ‘а это что, не имеет значения?’.

В сербохорватском языке обильно представлены «волчья» лексика и фразеология. Показательно, прежде всего, что у слова вук, наряду с прямым значением ‘хищный зверь’, имеется более 10 переносных значений и их оттенков, многие из которых обозначают людей по возрастному, социальному и морально-оценочному признаку. Так, вук – это, с одной стороны,