Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

Покорно проглотив оскорбление, не ответив на него даже матерной бранью, Лютов направляет свою агрессию на беззащитную хозяйку и ее гуся:

Строгий гусь шатался по двору и безмятежно чистил перья. Я догнал его и пригнул к земле, гусиная голова треснула под моим сапогом, треснула и потекла. Белая шея была разостлана в навозе, и крылья заходили под убитой птицей.

– Господа бога душу мать, – сказал я, копаясь в гусе саблей. – Изжарь мне его, хозяйка [Бабель, 47].

Этого поступка вполне хватает для того, чтобы хотя бы условно, временно идентифицироваться с конармейцами, влиться в их среду:

– Парень нам подходящий, – сказал обо мне один из них, мигнул и зачерпнул ложкой щи. ‹…›

– Братишка, – сказал мне вдруг Суровков, старший из казаков, – садись с нами, снедать, покеле твой гусь доспеет…

Он вынул из сапога запасную ложку и подал ее мне. Мы похлебали самодельных щей и съели свинину [Бабель, 47].

Герой Бабеля понимает, что он принят, но как бы условно: в нем сомневаются, ему не верят до конца. Научившись быть лютым, он понял лютость однозначно: лишь как жестокость, беспощадность, отсутствие сопереживания и жалости, как некую сущность хищника, ведущего постоянную охоту за куском мяса.

В рассказе «Смерть Долгушова» это однозначное понимание лютости раскрывается и вновь вызывает у одного из представителей «стаи» презрение и ненависть к чужаку. Смертельно раненный в живот боец Долгушов испытывает страшные мучения, опасается, что враги будут глумиться над ним перед смертью («Наскочит шляхта – насмешку сделает»), и буднично просит Лютова: «Патрон на меня надо стратить». И здесь герой Бабеля проявляет свою несостоятельность: лютость как проявление жалости ему недоступна.

– Нет, – ответил я и дал коню шпоры [Бабель, 59].

Просьбу Долгушова выполняет Афонька Бида, перед которым Лютов затем пытается оправдаться.

– Афоня, – сказал я с жалкой улыбкой и подъехал к казаку, – а я вот не смог.

– Уйди, – ответил он, бледнея, – убью! Жалеете вы, очкастые, нашего брата, как кошка мышку… [Бабель, 59]

Реплика Афони построена на иронии: жалость Лютова к Долгушову оборачивается жестокостью. В польском переводе этот диалог передан следующим образом:

– Afonia – powiedziałem z żałosnym uśmiechem i podjechałem do Kozaka – a ja nie mogłem.

– Litujecie się wy nad nami, okularniki, jak kot nad myszą [Babel, 50].

Показательно, что словосочетание жалкая (т. е. ‘страдальческая’) улыбка передано польским żałosny uśmiech, тогда как глагол жалеть (т. е. ‘щадить’) переведен лексемой litować się ‘жалеть, сочувствовать’, которая этимологически родственна русскому лютовать. Тем самым польский переводчик очень тонко почувствовал различия между жалостью как убогостью, вызывающей, скорее, не сострадание, а презрение, и жалостью как обратной стороной жестокости.

В своих «вольных фантазиях из жизни Исаака Бабеля» Д. Маркиш делает одним из главных объектов своего художественно-биографического исследования проблему вхождения будущего писателя в маргинальную среду. Именно поэтому его роман назван «Стать Лютовым».

Любопытно, что Д. Маркиш изымает из романа подлинное имя И. Бабеля. Этим он как бы подчеркивает свое право на вымысел: на додумывание и некоторые биографические неточности. Имя героя поистине говорящее – Иуда Гросман. Оно, вероятно, во многом определяет отношение автора к своему герою-писателю.

В первой же главе «Из сна Иуды Гросмана, мальчика» герой Маркиша видит себя не Иудой, а почему-то Давидом (позже Иуда постоянно слышит «свист камня, выпущенного из Давидовой пращи и угодившего в лоб Голиафа» [Маркиш, II, 91]). Он мечтает о перемене статуса, о переходе в другую «стаю»: «Я буду сильным, как гой, смелым, как гой, лютым, как гой[91]» [Маркиш, I, 68]. Во второй главе герой уже пишет свою первую фронтовую корреспонденцию, долго размышляя над тем, каким псевдонимом ее подписать:

Фронтовой репортер Гросман. Нет, для подписи это не годится, тут даже Сидоров более подходит. Что-нибудь другое нужно, псевдоним. Может быть, просто перевести с еврейского? Гросман – это Большов. Нет, плохо: Большов, Меньшов. Довольно-таки примитивно: большой – значит хороший, сильный. Может, Львов, Орлов? Кречетов? Или просто Волк? Нет, зверинец какой-то получается, зоопарк. Булатов? Или все-таки Сапсан, Шатун? Нет здесь настоящего пороха, пламени: не запоминается. Серпов? Нет, не годится: то звери, то теперь сельхозинвентарь. Черт! Красными галифе тут и не пахнет… Страшнов, Страшный? Это уже лучше. Лютый?

Иуда Гросман сгорбился над страничками, подписался с нажимом, резко: Лютов [Маркиш, I, 69–70].

Интересно, что эпиграфом к произведению Д. Маркиша становится фраза «То был черный ангел», а образ Черного ангела постоянно преследует Иуду Гросмана. Этот образ является герою всегда на грани искусства и жизни, быта и эвристического прорыва в иные миры, настоящего и будущего, жизни и смерти.

Сначала это оригинальная фигурка кукольного театра, уводящая со сцены в смерть маргинальных героев спектакля. Второй раз – талантливый рисунок Нестора Махно (одной из противоречивых, сложных и двойственных фигур лютого прошлого Гражданской войны), сделанный на салфетке в парижском кафе «Ротонда»: некий современный белый ангел в пальто, шляпе и со сломанным крылом, которого Иуда Гросман заштриховывает и превращает в черного ангела. И наконец, в финале он является герою романа как бредовое видение вместе с расстрельной командой:

– Встать! – приказал тот, кто вошел первым.

Иуда Гросман вгляделся. В проеме ожидающе открытой двери стоял Черный ангел.

В полутьме коридора белки его глаз поблескивали [Маркиш, II, 95].

На наш взгляд, этот образ ангела, одновременно Черного и Белого, несущего в себе лютость и жалость (ибо смерть для Иуды Гросмана – это избавление и от враждебного мира, и от себя самого), сознательно или, скорее всего, бессознательно воспроизводит классическую мифологическую оппозицию. У древних славян она получила отражение в фигурах Чернобога и Белобога. Существование Чернобога не вызывает у исследователей сомнений. В «Славянской хронике» автора XII века Гельмольда описывается пиршественный ритуал, во время которого, передавая круговую чашу, произносили заклинания от имени Чернобога [Миф. сл., 611]. А. Гейштор подчеркивает, что Чернобог ассоциировался как с добром, так и со злом, поэтому подвергался как хвале, так и проклятиям. Показательно, что, по данным А. Гейштора, у этой двойственной мифологической фигуры было и другое имя – *Ljutobog [69, 81].

Существование Белобога как оппозиции Чернобогу и носителя исключительно добра и положительного начала многими исследователями подвергается сомнению и считается результатом позднего «кабинетного мифотворчества» XVI века. Доказательства его существования носят косвенный характер и связаны исключительно с топонимикой [Миф. сл., 91].

Таким образом, Чернобог (Лютобог) нес в себе двойственное начало, будучи одновременно и жестоким, и милосердным. На наш взгляд, этот древнейший синкретизм лютости как жестокости и одновременно жалости, милосердия ярко проявляется на примере образа Пугачева в повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка».

Казаки-повстанцы конца XVIII века моделируют в своем сообществе довольно ярко выраженные черты, воспроизводящие «волчье-песьи» объединения архаики. Повстанцы воспринимают правительственные войска как чуждую, враждебную стаю:

Не беда, если б и все оренбургские собаки дрыгали ногами под одной перекладиной; беда, если наши кобели меж собою перегрызутся [П., VI, 334].

Сходно воспринимает пугачевцев и сам Гринев:

– Сам рассуди, – сказал я ему [Пугачеву], – можно ли было объявить при твоих людях, что дочь Миронова жива. Да они бы ее загрызли[92] [П., VI, 341].

Показательно, что Петруша Гринев впервые встречается с Пугачевым, сбившись с дороги во время пурги. Появление беглого казака из тьмы и бурана предваряется следующим диалогом Гринева с ямщиком:

– Эй, ямщик, – закричал я, – смотри: что там такое чернеется?

Ямщик стал всматриваться.

– А бог знает, барин, – сказал он, садясь на свое место, – воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно быть, или волк или человек [П., VI, 268].

Характерно, что, согласно народным приметам, «волк, перебегающий дорогу путнику, пробегающий мимо деревни, встретившийся в пути, предвещает удачу, счастье и благополучие» [СД, I, 417]. Эта народная примета никак не может быть объяснена с бытовой