Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

Земля славная! и урожай всегда был на диво; но на заколдованном месте никогда не было ничего доброго. Засеют как следует, а взойдет такое, что и разобрать нельзя: арбуз не арбуз, тыква не тыква, огурец не огурец… черт знает что такое [Г., I, 272].

Гоголевские герои примиряются с этим. Они огораживают круг хаоса в космическом пространстве и организуют на нем по приказу деда свалку мусора – своеобразный рукотворный хаос:

А то проклятое место, где не вытанцывалось, загородил плетнем, велел кидать все, что ни есть непотребного, весь бурьян и сор, который выгребал из баштана [Г., I, 271–272].

Нельзя не заметить, что вся повесть Гоголя направлена на актуализацию славянского концепта «МЕСТО». Этимологи связывают слово место с глаголом мести ‘расчищать метлой некое пространство’ [см. Шанский, Боброва, 184]. Следовательно, место изначально – это не просто пространство на земной поверхности, а пространство, где подметена земля для размещения человеческого сообщества, некий заранее подготовленный обитаемый локус.

Если отвлечься от сниженно-бытового, позднего понимания метения как гигиенической процедуры, то можно предположить, что первоначально метение мыслилось и осуществлялось как ритуальное действие космогонического характера. Не исключено, что именно в этом смысле (метение как очистка обитаемого пространства от остатков хаоса и организация структурируемого, обитаемого космоса) следует понимать содержание вещего сна из «Казанской истории» (XVI в.):

Видеша… во сне во граде Казани… старца… в ветхих ризах чернеческих ходяща… и град, и улицы, и площади, и храмины самому ему метущу [СлРЯ XI–XVII вв., IX, 110].

Универсальной космогонической идеей, так или иначе присутствующей во всех мифологиях, является идея разрушения (расчленения, разрубания, разрезания) хаоса и создания организованного, упорядоченного, структурированного космоса. Не исключено, что метла (веник) мыслилась как ритуальный сакральный предмет, очищающий творимый космос от обломков, частиц хаоса. О древней сакральности метлы говорят, в частности, представления многих народов о возможности полета на ней, зафиксированные в сказках и быличках.

В многочисленных загадках отчетливо прослеживается мифологическое восприятие метлы, веника, помела как ритуального орудия. Так, в загадках метла для подметания сакрального центра избы – печи – нередко отождествляется с лапой медведя (см., например: У нас под лавкой медвежья лапа, Медвежья лапа жар загребает, Медвежья лапа в печку вошла). Конечно, это отождествление связано и с внешним сходством: метлы для подметания пода печи изготовлялись из хвойных веток и по форме напоминали медвежью лапу. Однако причины такого отождествления лежат гораздо глубже. Как известно, медведь еще первобытными охотниками мыслился как тотемный зверь – предок, универсальный оплодотворитель и податель пищи, спаситель первобытного социума от смерти. Медвежьи лапы, начиная с каменного века и до недавнего времени, были сакральным предметом и бережно сохранялись вместе с головой зверя. Еще в конце XIX – начале XX века медвежьи лапы прибивались над дверью скотного двора и, по мысли крестьян, способствовали сохранению и размножению скота. Идиома Иметь мохнатую лапу, т. е. ‘иметь сильную поддержку’, восходит именно к этим древним представлениям.

Нередко загадки о метле явно антропоморфны и, по всей вероятности, связаны с образом предка, некоего бородатого старца, покровителя дома и печи (см., например: В углу за полой стоит дед с бородой, Лежит косматый старик под лавкой). Иногда метла мыслится как выходящее из подполья таинственное существо, связанное с огнем и хтоническим золотом (см. Вышла Туторья из подполья, золото полизала и опять убежала) или с образом священного огненного коня (см. Кривой конь лезет в огонь, за ним туда Федосья – растрепаны волосья).

Метла как носитель ритуальной чистоты, как представитель мира людей прямо отождествляется с человеком. Пословица Метла под лавкой – хозяина нет символизирует метлу не только как оберег, охраняющий дом, но и отождествляет ее с хозяином, уподобляет ее ему. В пословице Силен бес, и горами качает, а людьми, что вениками, трясет веник не только отождествляется с рядовыми представителями человеческого мира, но и явно противопоставляется злым, чуждым хтоническим силам.

С метлой (веником) связаны многочисленные обряды у славянских народов. Например, при пожаре в деревне вокруг негорящего дома обходили со старым веником или объезжали его верхом на метле[103] либо обметали ими дом, что должно было защитить его от огня. Следует отметить, что подобный христианизированный обряд предполагает обнесение иконой дома, подверженного опасности возгорания, или города, на который напали враги. Не исключено, что икона во всех случаях здесь замещает метлу[104].

Метла защищала пространство и социум и от прорыва в них болезней, т. е. ее носителей – злых духов. Так, заболевшего ребенка обметали метлой или прикасались ею к нему для изгнания болезней. Вообще метла мыслилась как магический предмет, отгоняющий силы смерти, хаоса (см. сербскую формулу метлою замету).

После выноса покойника помещение тщательно выметалось, и мусор, а также метла, соприкасавшаяся с ним, уничтожались (сжигались, удалялись в некое пространство нежити, где не ступала нога человека или домашнего животного). Следует отметить, что обычай метения и мытья пола в доме после выноса гроба сохранился до сих пор и является обязательным.

Ведьмы не просто летали на метле. Метла являлась средоточием их магической силы. Умирая, ведьма отдавала преемнице этот сакральный предмет [см. СД, I, 307–313].

Метла (веник), бывшая у язычников ритуальным предметом, с введением христианства начинает осмысливаться как профессиональное орудие ведьм. Однако сакральность метения, причастность этого действия к очищению, установлению миропорядка, восприятие его как блага для человека и человечества, вероятно, устойчиво продолжали удерживаться в народном сознании.

Так, в Англии в первой трети XVII века, когда пуританская идеология стала фактом массового сознания, домашний очаг окружался священным ореолом, а домашний труд, как всякий труд, идеализировался и почти уравнивался по значимости с молитвой, появилось популярное народное присловье:

Благословен и дом и кров того,

Кто горницу с молитвою метет.

Как кажется, из всех видов домашнего труда подметание было выбрано неслучайно, а именно в силу его уходящей в архаику сакральности [см. 43].

Можно предположить, что метла как знаковая часть облачения, обязательная для опричников Ивана Грозного, является не только обозначением того, что задачей опричников было выметение с Русской земли всех врагов самодержца, но и, вероятно, отражает космогонические представления, лежавшие в основе страшного социального эксперимента, который царь пытался проделать над Русью. Разделив страну на опричнину и земщину, поставив во главе земщины марионеточного царя-шута Симеона Бекбулатовича и встав сам во главе опричнины, царь, вероятно, мыслил опричнину как воплощение нового грядущего порядка, нового космоса. Земщина, скорее всего, осмысливалась им (по крайней мере, в рамках этой модели) как изначально непокорное ему некое хаотическое пространство, которое должно быть подвергнуто тотальной перестройке и «чистке». Характер этой «чистки» ярко проявился в попытке тотального уничтожения всех жителей Новгорода Великого – от бояр до нищих, – которых буквально выметали из пространства жизни.

Итак, метла является не только космогоническим сакральным предметом, но и применяется в целях ритуальной охраны космоса, человеческого локуса, структурированного пространства от вторичного прорыва хаотических сил. Она убирает с пространства жизни смерть, деструкцию, проводит разделительную и оборонительную черту между миром человеческим и нечеловеческим, между культурой и дикостью, жизнью и смертью[105].

Таким образом, метла связана не только с мифологической идеей расчистки места, но и с проведением магической черты между местом и «неместом». Вообще, идея черты, границы, кромки, отделяющей «свое» от «чужого», человеческое от нечеловеческого и т. д., играет в любой культуре огромную роль от первых шагов антропосоциогенеза до самых современных форм сознания.

Магическое проведение черты, непреодолимой для чужого, а в действительности не являющейся реальной преградой, проходит через все культуры. Герои сказок, быличек разных народов обводят вокруг себя, своего жилища, стоянки и т. п. некую черту, произносят магические слова. Эти сюжеты так распространены, что практически не требуют подтверждения[106].

Подобные сюжеты с древнейших времен фиксируются и литературой. Так, в Ветхом Завете в «Книге Притчей Соломоновых» премудрость Божия, повествуя о сотворении мира Богом, свидетелем которого она была, говорит:

Я родилась, когда еще не существовали бездны, когда еще не было источников, обильных водою.

Я родилась прежде, нежели водружены были горы, прежде холмов,

Когда еще