Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

проводил лишь плоскую борозду, т. е. чертил на земле линию (отвальная вспашка в античном мире появилась довольно поздно – в период Римской империи) [Сл. ант., 439]. На Руси подобные безотвальные сохи, использовавшиеся в архаических формах земледелия (подсечное, огневое, на вырубках и корчевках), носили показательные названия – черкуша, чертеж[112], отрез [68, 190–191].

Древнейшим славянским названием для архаической безотвальной сохи было слово рало или орало. Корень глагола ОРАТИ является не только общеславянским, но и общеиндоевропейским. Слова с этим корнем имеются во многих индоевропейских языках и, как правило, имеют то же или близкое значение. Показательно, что восходящий к данному корню литовский глагол irti сохранил, по-видимому, древнейшее значение – ‘разделяться, расщепляться’. Следовательно, ОРАТИ буквально – это ‘разделять землю’ [Шанский, Боброва, 215].

С другой стороны, глагол пахать имеет значение ‘обрабатывать землю’ только в русском языке (в других славянских языках используются лексемы, восходящие к *orati). М. Фасмер объясняет этот факт особенностями великорусской вспашки сохой. У русской сохи сравнительно рано появился отвал, который отодвигал пласт отрезанной земли в сторону. Именно поэтому, по мнению Фасмера, «напрашивается отождествление *paxati ‘пахать’ и *paxati ‘мести, махать’»[113] [Фасмер, III, 220].

Связь метения и пахоты прослеживается, на наш взгляд, не только на метафорическом или функциональном, но и на сакральном уровне. Так, В. И. Даль приводит название архаического обычая могилы пахать, что означает ‘тщательно подмести могильный холм, застелить его платком (возможно, в древности на ткань ставились еще еда и питье) и беседовать вслух с безответным покойником’ [Даль, III, 25]. Таким образом, на ритуально-мифологическом уровне подчеркивается сходство метения и пахоты, так как сам обряд (изначально языческий), лишенный даже попытки христианской адаптации и переосмысления, связан с преодолением черты между мирами.

По-видимому, акты обметания и опахивания в силу их сакральности понимались как взаимозаменяемые и даже в какой-то степени синонимичные. Это четко прослеживается в загадке о подметании пода печи хвойным помелом:

Поле маленько распахано гладенько,

Не сохой, не бороной – хвойной бородой[114].

Обращает на себя внимание и поговорка, приводимая В. И. Далем: Жена родит – муж песок боронит [Даль, I, 117]. Поздний смысл этой поговорки иронически-бытовой: пока женщина занята важным делом, ее муж занят ерундой, пустым времяпрепровождением. Однако В. И. Даль отмечает, что она отражает какой-то древний обычай. Не исключено, что боронование песка (возможно, вокруг роженицы) имело ритуально-защитное значение и было частью своеобразной кувады[115].

По мнению этимологов, борона изначально – это ‘то, чем пашут’, т. е. ‘соха’. Это слово родственно греческому pharoo ‘пашу’. Обращает на себя внимание, что праславянский корень *born, к которому восходит слово борона, мог иметь значение ‘защита, охрана, запрет, оберег’. Эти значения сохранились, в частности, в польск. zabronić ‘запретить’, broń ‘оружие’, в болг. браня ‘защищаю, препятствую’, в чешск. obora ‘парк, заповедник’, в рус. возбранять ‘запрещать’, (поле) брани ‘битвы’, оборона ‘защита’. В последнем слове приставка о- вносит значение ‘вокруг, около’, таким образом, оборона буквально – это ‘круговая защита’[116].

Отсюда закономерно следует использование бороны в функции орудия ритуальной защиты. Бороной обводили (о-борон-яли) сакральное место или место, которому нужна была ритуальная защита. Часто сама борона, как и метла, была оберегом. Так, для защиты от ведьм село обходили с бороной на голове. А круг из борон, которым ограждали себя на Петров день участники обрядов, «караулившие солнце», был защитой не только человеческого сообщества, но и самого светила от темных сил. Через борону, поставленную в дверях, хозяин дома пропускал пришедших предков («дедов»), вероятно опасаясь проникновения вместе со «своими» мертвецами враждебных духов [СД, I, 235].

Борона фигурирует и в народной астрономии, где звездное небо уподобляется полю. Так, у поляков существует легенда о происхождении звезд Brona и Pług в созвездии Ориона [СД, I, 237]. В Супрасльской рукописи есть фраза Çâhzäû íåáåñíû# ïîäú îïàøü zìèèíî íà zåìë@ âëà÷èìû [CCC, 414], также связанная с древними астрономическими представлениями. Словом îïàøü здесь переведено греческое слово ονρα ‘хвост’. Понять эту фразу, звучащую для современного человека поэтично и образно, позволяет приводимое В. И. Далем словосочетание метла на небе, что значит ‘хвостатая звезда, комета’ [Даль, II, 322]. На самом деле в этих текстах образность только кажущаяся. Перед нами буквальное мифологическое понимание небесных явлений. Звезды падают на землю, как бы сметенные, опаханные хвостом («опашью») змеи-кометы. Хвост кометы зрительно воспринимается как метла или веник.

Таким образом, можно констатировать устойчивое схождение сакральных функций метлы и бороны. Для современного человека борона, даже самая древняя и примитивная, представляется в виде деревянной или металлической рамы с зубьями, некое подобие грабель на конной тяге. Однако еще в конце XIX – начале ХХ века существовали архаические виды борон. Такова, например, была борона, которая называлась суковатка, смык или острога. Она представляла собой вершину дерева с подрубленными сучьями. Такая борона применялась на самых архаических видах обработки земли, в частности на подсеках или при обработке лесных почв. После нее нетронутые места обрабатывали вручную мотыгой или заступом. Наиболее примитивным видом бороны являлось срубленное дерево (береза, ель) с ветками. Такой тип бороны использовался в отдаленных северных и западных районах России, а также в Сибири для боронования посевов льна. Украинцы предпочитали такую борону (она называлась гiлля[117]) либо связанные в подобие веника ветви терновника при заделке мелких семян: проса, горчицы, мака. Поляки бороновали связанными ветками терновника или сосны посевы проса и репы [68, 195].

Таким образом, древняя борона по форме напоминала веник и действовала по тому же принципу: ее работа напоминала метение. Впрочем, и непохожая на веник поздняя борона с зубьями производит работу, схожую с работой веника: культивирует, разравнивает некое место, сметая с него все лишнее. Прибавляется, собственно, лишь одна функция – заделывание в почву предварительно рассеянных семян.

Примечательно, что само боронование нередко производилось кругами, которые назывались вавилонами. Тем самым работа бороны в поле уподоблялась сакральной архаической разметке поселения, проведению границы между обитаемым и чужим миром.

А. К. Байбурин в своей работе «Жилище в обрядах и представлениях восточных славян» подчеркивает, что славяне придавали особое значение выбору места и времени ритуала закладки здания [9, 25]. Это можно проследить не только на обширном этнографическом материале, предложенном ученым, но и показать на примере текстов древнерусских памятников.

Так, в «Киево-Печерском патерике» благословение под возведение фундамента первой наземной постройки будущего монастыря описывается следующим образом:

Антонии же рече: «Господи… да будеть по всеи земли роса, а на мhстh, идhже волиши освятити, да будеть суша». Заутра же обрhтоша сухо мhсто, идhже нынh церкви есть, а по всеи земли роса [СлРЯ XI–XVII вв., IX, 112–113].

В результате божьего знамения Антоний Печерский определяет место, подходящее для возведения церкви. Однако природное явление, которое осмысливается в «Киево-Печерском патерике» как христианское чудо, может быть понято с точки зрения значительно более архаических форм сознания, связанных с выбором обитаемого человеком места.

А. К. Байбурин очень точно говорит о том, что выбор места под строительство определяется не только и не столько практическими соображениями, сколько тем, что «то единственное место, на котором будет построен дом, должно обладать еще и наивысшей ритуальной (символической) ценностью» [9, 35].

Сакральность места определяется его ритуальной чистотой или расчищенностью. Один из примеров ритуальной расчистки места мы находим в уже упоминавшейся «Казанской истории». Прежде чем основать Казань, булгарский царь Саин вынужден избавиться от изобилующих в понравившейся ему местности змей. В рамках «Казанской истории» эти змеи осмысливаются не только как скопление существ, опасных для человеческого поселения, но и как некая враждебная деструктивная сила, имеющая внутреннюю организацию: у кишащих повсюду гадов есть свой правитель – гигантское двуглавое чудовище. Булгарский царь принимает предложение волхва, который обещает: «Аз змия уморю и место очищу». Волхв организует языческий очистительный обряд, колдовством собирая всех змей в одно место: «И всех чертою очерти, да не излезе из нея ни едина змия, и бесовским действом всех