Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

Система естественного отбора, «работающая» внутри стада, вытеснение слабых физически и психологически особей порождало систему их деления по степени доминирования и подчиненности внутри организации стада. Так, довольно редкие, но встречающиеся в сообществе приматов приемы расчленения, разрывания туши крупной добычи закрепляются на уровне инстинкта как очередность доступа к пище в рамках животного доминирования. Одновременно система доминирования приводит к выработке на уровне инстинкта довольно устойчивой системы пищевых (связанных обычно с дележом крупной добычи) и половых ограничений. На этой основе внутри стада вырабатывается ощущение биологического ужаса, связанное с возможностью нарушения этого ограничения особью, не занимающей в стаде доминирующего положения. Естественный отбор порождает и определенные формы отношения животного стада к самому слабому, «аутсайдеру», который порой становился изгоем-одиночкой и погибал.

Инстинктивное цепенение, затаивание животного в момент опасности в рамках стада становилось для других животных знаком этой опасности и сигналом к определенным действиям.

Таким образом, животная сигнальная система возникает и формируется на чисто биологической базе функционирования организма, частично утрачивая свою функциональность и приобретая знаковость, связанную с внутристадной коммуникацией. Информация, которую несет эта знаковая система, имеет в основном пространственный характер, так как связана с пространственной ориентацией отдельной особи и всего животного стада в реальном времени. Из действий, движений и сигнальных криков формируется некий код, который успешно работает на протяжении огромных временных промежутков, оттачиваясь и совершенствуясь.

Жест и в рамках животного стада, и в складывающемся сообществе пралюдей несет в себе потенциальную возможность формирования первоначального информационно-действенного сигнального узла, основанного на пространственных отношениях.

Язык жеста, исходя из этого, является неким сенсомоторным кодом, который базируется на сигнальной системе животного стада и при очень высокой степени развития в принципе может оказаться предшественником звучащей речи. Как уже говорилось, многие слова оказываются названиями жестов, «переводом» языка жестов на членораздельный язык. Они становятся результатом процесса, который можно условно назвать вербализацией сенсомоторного кода.

Как произошел тот качественный рывок, когда животные предки людей вдруг начали издавать членораздельные звуки? Ответ на этот вопрос был получен лишь в начале XXI века. В 2001 году учеными Оксфордского университета был распознан ген FOXP2, «отвечающий» за речевые способности человека. Мутация этого гена, произошедшая, по мнению исследователей, 120–200 тысяч лет назад, привела к развитию у человека таких структур лица, челюстей и гортани, которые позволили ему издавать членораздельные звуки [61, 62, 70].

Использование членораздельных звуков в общении, вероятно, и привело к тому, что на базе довольно сложной и хорошо разработанной животной знаковой сигнальной системы, основанной на инстинкте, возникает качественно новая человеческая знаковая система, опирающаяся уже на формирующийся человеческий интеллект. Несущие в себе пространственную информацию знаки жестового характера, на основе которых еще в рамках животной сигнальной системы были сформированы некие информационно-действенные смыслообразующие узлы, становятся базой для рождения ритуально-мифологических представлений.

Вербализация жеста открывает перспективу превращения информационно-действенного узла в комплекс смыслообразующих моделей, приближающихся к мифоритуальным. Можно предположить, что проторитуалы родились на основе пространственно-двигательного жестового кода, а первичные звуковые протомифологические смыслообразующие структуры генетически восходят к наиболее ранним группам членораздельных звуков, которые, начав функционировать параллельно «старому» животному жестовому коду, вступив с ним во взаимодействие, глубоко и принципиально изменили его природу и неизбежно изменились сами, оттачиваясь и совершенствуясь на протяжении огромных временных промежутков.

В процессе формирования чисто человеческих знаковых систем, таких как ритуал и миф, животные действия, подвергаясь дальнейшей семантизации, получают символическое и даже магическое значение. Именно на этом этапе семантизация животного действия начинает носить не просто пространственно-ориентировочный, а миромоделирующий характер.

Так, подставление самки самцу трансформировалось в различные формы поклона (от легкого кивка головой до коленопреклонения), соответствующими жестами сопровождались ритуалы клятвы. Мечение территории стало проводиться палкой-копалкой, пучком веток, а затем метлой, сохой, бороной и осмысливалось уже как магический акт структурирования, а значит, творения мира. Прикосновение к обрядовому предмету или символу стало связываться с получением от него магической силы. Взаимное ощупывание, контакт ладонями трансформировались в такие обряды, как хоровод, ритуальное шествие, рукопожатие, которым заканчивался какой-либо значимый для человека акт, оставление отпечатков ладоней на стене пещеры рядом с такими же отпечатками своих предков. Разрубание туши тотемного зверя стало осмысливаться как ритуал жертвоприношения, магический акт творения мира из тела первосущества.

Половые и пищевые ограничения, а также система отношений животного стада к аутсайдеру формируется в общезначимую систему табу, а в дальнейшем в более поздние формы человеческой культуры, связанные с обрядом инициации. Они закреплялись в сознании социума в виде многочисленных ритуальных форм, сопровождавших обряд инициации: прикрытия половых органов и рта, обрезания, вырывания или закрашивания «звериных зубов» – клыков; а также в виде таких обрядов, как еда по кругу и т. д. Изгнание от костра или пещеры тоже стало частью обряда инициации – испытанием страхом и холодом. Способность замирать, цепенеть в случае опасности также проверялась в процессе обряда инициации и осмысливалась как освоение абитуриентом форм перехода из одного мира в другой.

Анализируя миф и ритуал, В. Н. Топоров замечает, что в греческом языке слову mythos, которое буквально обозначало некую «до-речь», «ее природный субстрат, хаотизированное звукопускание», противопоставлялся логос – «слово-мысль», «слово-понятие». Трактуя этимологию слова миф, исследователь пишет, что миф – это «то состояние души, которое стучится в мир слова ‹…›, не довольствуясь ритуалом» [55, 60].

С возникновением у человека хотя бы потенциальной способности к членораздельной речи в результате мутации гена FOXP2 соответствующие представления концептуализируются, превращаясь в понятия, а затем и вербализуются. Животное действие, так или иначе направленное на освоение пространства, приобрело уже в рамках ритуала и мифа знаковый характер. Как известно, знак – это единство означаемого и означающего. На смену означающему-жесту с появлением членораздельной речи приходит означающее-слово.

Образовавшиеся в результате вербализации слова до сих пор, подобно угольным пластам, хранят отпечатки тех жестов, в результате семантизации, эволюции и вербализации которых они возникли.

Например, в слове клятва законсервировался жест поклона, коленопреклонения (соответствующие лексемы являются этимологически родственными). Магия круговой черты зафиксирована в родстве чешск. čara ‘черта’ и čary ‘чары’, а также рус. черта, черт, очертя голову. Ритуал присяги, сопровождавшийся прикосновением к священному предмету, получил фиксацию во внутренней форме слова присяга, этимологически связанного с лексемами посягать, быть в пределах досягаемости, осязать.

Ритуальное оставление отпечатков ладоней на стене пещеры отразилось в слове печаль, которое мы рассматриваем как чисто человеческое чувство единения предков и потомков посредством наиболее информационно насыщенной части человеческого тела – ладони. Ритуалы, связанные с рукопожатием, зафиксировались в таких словах, как ручаться, поручиться, обручиться, заручиться.

Одновременно жестокий и милосердный обряд жертвоприношения, совершавшийся с помощью каменного орудия, вербализовался в индоевропейском *lēu- ‘камень’, давшем затем праслав. *ljut, которое, по нашему мнению, имело синкретически нерасчлененное значение ‘жестокий и милосердный’. Страх нарушения полового или пищевого табу вербализовался в слове срам, этимологически родственном латышскому sermelis ‘ужас, жуть’.

Обряд инициации, связанный с испытанием страхом и холодом, отразился в слове стыд, который понимается нами как чувство страха перед социумом, воспитываемое в процессе обряда инициации путем испытаний холодом; а также в словах типа польск. hańba, чешск. haňba, укр. ганьба ‘стыд, позор’, родственных глаголу ïîãàí"òè ‘преследовать, гнать’, и рус. пугать, являющемся производным от ïîóäèòè < ï@äèòè ‘гнать’ (ср. польск. pędzić ‘гнать’).

Оцепенение, сжатие как знак страха, опасности зафиксировались в таких лексемах, как рус. страх (которое связано с лит. stregti ‘коченеть, застывать’), лтш. kauns ‘срам’ (которое восходит к глаголу со значением ‘цепенеть’), польск. lęk ‘боязнь, фобия’ < ‘сжиматься от страха’ < ‘гнуться, сгибаться’.

Другое открытие, которым ознаменовалось начало нашего века, – обнаружение при раскопках в пещере Бломбос недалеко от Кейптауна предметов, свидетельствующих о «взрывном нарастании художественного самовыражения людей 100–50 тысяч лет назад». К ним исследователи относят, например, бруски, окрашенные охрой и украшенные узором «крестик», которые могут считаться древнейшими образцами абстрактного искусства. Этим находкам около 70 тысяч лет. Таким образом, они значительно опережают тот рубеж, который на протяжении второй половины ХХ века наука определяла