Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры - Софья Залмановна Агранович

в этом стихотворении, не просто благополучие мира, но и само его существование зависит от воли и положительной активности демиурга-метельщика. Но демиург Хармса – глубоко пассивный созерцатель, с тупым равнодушием взирающий на подвергнутый тотальной деструкции мир и наполняющую его тупую силу пошлости.

Любопытно, что в стихотворении другого обэриута, А. Введенского, «Ответ богов» (1929) в центре разрушающегося и приходящего в полный упадок мира тоже сидит Бог, но в еще более экстравагантном облике христианской божественной Троицы:

жили были в ангаре

три девицы на горе

звали первую светло

а вторую помело

третьей прозвище Татьяна

так как дочка капитана[121].

Чисто внешне это ветхозаветная Троица – три женоподобных существа (ангела), необычайно похожих друг на друга. Функционально же это традиционная Троица Нового Завета, где «светло» заменяет фигуру Бога Отца, Татьяна – человеческая ипостась Троицы, Бога Сына, а «помело» – Святой Дух, божественное дуновение. «Божественная Троица» Введенского полностью утратила демиургическую функцию. Она занята пустой суетой и безрезультатными попытками удержать хотя бы видимость мирового порядка в рамках пошлого быта и «низкого эроса» на уровне героев произведений М. Зощенко. Мотив метлы, метения и мировой катастрофы, порожденной «обезумевшей», забывшей свою космогоническую функцию метлой, появляется в творчестве Игоря Северянина. В стихотворении «Метелка-самомелка», датированном июлем 1914 года, которое написано, вероятно, в предчувствии начала Первой мировой войны, метла, оставленная хозяином в углу избы, обезумев, «без цели, без пути» сносит дом, природу, цивилизацию – весь мир.

Черта и отделяемое ею МЕСТО, вероятно, являются если не первыми, то одними из первых моделирующих концептов человеческой культуры. Можно предположить, что концепты эти рождаются из биологических инстинктивных действий, которые еще в рамках сообщества высокоразвитых животных частично утрачивают некоторые элементы физиологической функциональности и приобретают черты сигнальной системы на уровне передачи примитивной информации о животном стаде.

В процессе антропосоциогенеза элементы «животной» сигнальной системы должны были пережить принципиальные качественные изменения, глубинную перекодировку, чтобы стать частью абсолютно новой знаковой системы, основанной уже не на инстинкте, а на рождающемся сознании. Смоделировать хотя бы гипотетически этот процесс с точки зрения современного сознания весьма трудно, почти невозможно, если, конечно, путь этот не осмысливать как результат некоего «дара» «со стороны» или «свыше». Единственное, что возможно утверждать с уверенностью, – это то, что в этом сложнейшем процессе перекодировки ведущую роль играла вербализация, т. е. называние жестов, действий или состояний, являвшихся частью животной сигнальной системы и осваивавшихся сознанием как части рождающейся примитивной человеческой картины мира и новой человеческой знаковой системы. Единственным материальным подтверждением этого процесса могут быть следы, оставшиеся в языке.

Одним из первых таких состояний, закрепившихся в языке, стала, по-видимому, идея стоянки, оседлости, вербализовавшаяся в таких словах, как стан, станица, стадо, стойбище, становье, становище, станция, диал. станок ‘станция’, связанных с глаголами стоять, ставить (ср., кроме того, нем. Stadt ‘город, место’, связанное с глаголом stehen ‘стоять’[122]); а также село, посад, связанных с глаголами сесть – садиться. Эта идея легла в основу подобных наименований во многих индоевропейских языках. Показательно в связи с этим, что В. И. Даль, охарактеризовав слово станция как заимствованное из латинского или французского языка, делает следующее замечание: «Глаголы стоять (как и лежать, сидеть) на славянских и западных языках общего, санскритского корня, почему и производные, не будучи заимствованы, нередко сходны» [Даль, IV, 315]. Современные этимологии этого, несомненно, заимствованного в русский язык слова усматривают источник заимствования во многих индоевропейских языках, поскольку соответствующий корень имеется практически во всех языках данной семьи.

Не исключено, что идеей статики мотивировано и слово место. Этимологи связывают его родство либо с глаголами в балтийских языках, передающими семантику проживания, местонахождения, кормления, питания [Фасмер, II, 608], либо со словами, имеющими значение ‘кол, шест, столб, дерево’ [Черных, I, 526]. Таким образом, место может быть понято либо как площадь стоянки племени, на котором оно занималось собирательством («кормилось»), либо как культурный локус, в центре которого находится столб, символизирующий Мировое древо как центр мира и одновременно идею статики. Показательно, что с идеей оседлости связан обычай выбора площадки под строительство: наиболее благоприятным считалось то место, где ляжет рогатый скот [9, 35].

Культурное пространство осмысливалось как «свой» локус, противопоставляясь «чужому, чуждому, хаотическому» миру. С таким пониманием связан, по-видимому, обычай выбора этнонима по названию места, осознававшийся уже автором «Повести временных лет»:

От тhхъ Словенъ разидошася по землh и прозвашася имены своими, гдh сhдше на которомъ мhстh. Яко пришедше сhдоша на рhцh им#немъ Марава и прозвашас# Морава ‹…› А друзии Древл#не, зане сhдоша в лhсhхъ. ‹…› Инии сhдоша на Двинh и нарекоша Полочане, рhчьки ради яже втечеть в Двину именемъ Полота.

Показательно, что автор летописного памятника особо подчеркивает, что поляне «жив#ху кождо съ своимъ родомъ и на своихъ мhстhхъ владhюще кождо родомъ своимъ на своихъ мhстhхъ». Таким образом, концепт «МЕСТО» оказывается уже не только пространственным, но и этническим и даже юридическим: у каждого народа и племени свое место, свой мир, своя Вселенная, где управляют («владеют») старейшины рода.

Другим важнейшим пространственным концептом стала «ЧЕРТА». Первые шаги, формировавшие его, связаны, по-видимому, с переосмыслением животного жеста «мечения» территории (см. выше сцену из «Сатирикона»). В дальнейшем черта проводилась по земле сначала палкой (колом), а потом сохой или плугом.

Показательно, что слово черта[123] родственно таким лексемам, как скора ‘шкура’ (ср. скорняк), корнать ‘отрезать’, кора ‘то, что отделяется, отрезается от дерева’. Того же корня и слово кромка[124], с которым, в свою очередь, связано слово Кремль, исходно обозначавшее, по-видимому, не ‘крепость, за́мок в центре города’, а отделенное линией (кромкой) пространство. К тому же этимологическому корню восходят и глаголы кроити – краяти ‘отрезать, отделять’, от последнего из которых образовано слово край, т. е. буквально ‘отрезанное, отделенное’, а в дальнейшем получившее значение ‘обширный участок территории, страна’ (ср. также Украи-на ‘пограничная земля’). С идеей отделения, отрезания связано и слово рубеж, образованное от глагола рубить.

Идея места как ограниченного, замкнутого пространства получила выражение в слове за́мок. По мнению этимологов, это слово является семантической калькой ср.-в. – нем. sloz[125] ‘замо́к, запор’, которое, в свою очередь, калькирует лат. clusa ‘запор, укрепление’ (ср. модное нынче словечко с тем же корнем – эксклюзивный) [Шанский, Боброва, 92–93].

Концепт «ЧЕРТА» вербализовался и в слове межа. Соответствующий этимологический корень имеется во всех славянских и многих индоевропейских языках и обозначает середину (ср. англ. middle ‘середина’, Mediterranean sea ‘Средиземное море’, лат. medius ‘средний’, откуда геометрический термин медиана ‘линия, соединяющая вершину треугольника с серединой противоположной стороны’, а также медиум ‘посредник между живыми и мертвыми в спиритическом сеансе’). Таким образом, изначально межа – это линия, проведенная посередине пространства и разделяющая его надвое, на два мира – свой и чужой.

В малых формах русского фольклора сквозь поздний переносный смысл явно просматриваются архаические представления о сакральной пространствоформирующей функции межи. Показательна в этом смысле пословица Межа – святое дело [Даль, II, 314]. За поздним юридическим переосмыслением, связанным с идеей частной собственности, явно обнаруживается определение межевой черты как сакрально-магической границы миров.

Поздний смысл пословицы Межи да грани – ссоры да брани [Даль, II, 314] заключается в отрицательном отношении к бытовым распрям по поводу земельной собственности. Древнейший же ее смысл – столкновение, вызванное магической напряженностью на границе разных миров. Слово брань изначально обозначает здесь не только и не столько ‘ругань’, сколько ‘борьбу, оборону, отпор’. В загадке о меже

Кривая да длинная, горечь полынная,

В чистом поле лежит, старину сторожит.

[ППЗ, 401]

отражена не только роль межи в сохранении традиционного права на земельную собственность, но и более древнее представление о традиции («старине») пространственного табу.

В. И. Даль приводит диалектное слово межевик, обозначающее ‘кол, которым межуют поля’. Этот примитивный крестьянский землемерный прибор, вероятно, генетически восходит к первобытному орудию, возможно значительно более архаическому,